Annotation

Валерия прагматик, потому что для романтики у неё никогда не было времени. Однажды она обнаруживает в своей постели незнакомца, и её мир переворачивается с ног на голову. Алекс родился с серебряной ложкой во рту, но в пять лет потерял семью. Весь мир у его ног, а он хочет только одного - девушку, которая принадлежит другому. То, что начиналось как любопытство и адюльтер, оборачивается сложным моногамным чувством длиною в жизнь. Сага о любви, где двое будут сражаться со всем миром, друг другом и самими собой за счастье. Вторая редакция. #Эмоциональные горки #Сложный, шикарный герой с загадочным прошлым #Необычный сюжет

Содержание

Cover Page

Содержание

От автора

Пролог

Часть 1. Глава 1. Знакомство

ГЛАВА 2. Первый день вместе

ГЛАВА 3. Песня и первый поцелуй

Глава 4. Первое свидание

Глава 5. Второе свидание

ГЛАВА 6. Открытие

Глава 7. Испания

ГЛАВА 8. День Рождения

Глава 9 Париж

Глава 10. Даосские практики

ГЛАВА 11. Игра на раздевание

Глава 12. Амбр

Глава 13. Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас»

Часть 2. Глава 14. Звонок

ГЛАВА 15. США

Глава 16. Четыре дня

Глава 17. У самого края

Глава 18. Stay

Глава 19. Сквозь тернии к звёздам

Глава 20. Практичность

Глава 21. Благодарность

Моногамия Книга 1 Любовник

Виктория Мальцева

От автора

Дорогой читатель! В тексте этой книги содержатся наименования композиций для прослушивания в процессе чтения (вынесены отдельной строкой) - это музыка для Вас. Каждому фрагменту подобран саундтрек по настроению, а в некоторых местах и по смыслу.

Пожалуйста, прочитайте это.

Эта книга написана уже довольно давно, и тысячи прочитавших её людей позволили мне кое-что о ней понять.

Дайте ей шанс, если она с первых глав не зацепила Ваш интерес. Пропустите часть, нырните в неё в другом месте.

Почему и зачем Вам это нужно?

Она необычная. У неё есть не только поклонники, но и глубоко влюблённые поклонники. При этом только 10% читателей доходят до конца.

Её ругали, бросали читать, затем по неясной причине возвращались и появлялись в авторской  группе ВК  с просьбой «Посоветуйте книгу, похожую на Моногамию» одни и те же люди.

Вы никак не пострадаете, не прочитав её, но можете пропустить нечто большее, нежели занятную историю на вечер – магию. Не сказочную, а ту, которая рождается в сердце.  И Вы, как и многие, возможно назовёте  эту книгу шалью, пледом, в который хочется завернуться, когда тяжело, плохо, одиноко.

Вам не обязательно любить героиню. Вам не нужно пытаться её понять. Просто понаблюдайте,  что сделают с ней жизнь, судьба и один определённый человек. Кем она станет 17 лет спустя.

И если вдруг кто-то из вас снова захочет задать этот вопрос, я отвечу сейчас: книг, похожих на Моногамию, нет, потому что Моногамия не похожа на другие книги.  Она выбивается из жанров, привычной логики, структуры и принятых  канонов современной литературы. Она не написана для кого-то, она вообще не знала, что будет книгой, когда писалась. А сам автор не в состоянии  её повторить.

Моногамия – это море чувственности, в котором живёт любовь. Эта любовь будет нырять и резвиться, плавать на перегонки, нырять на дно и всегда всплывать. А когда Вы перевернёте последнюю страницу, поймете что плавали в этом море вместе с ней, и теперь Вам почему-то до слёз сильно хочется обнять близких.

Люблю всех.

И тех, кто слышит меня, и тех, кто нет.

И тех, кто понимает, и тех, кто не очень.

Пролог

В нашей семье у каждого своя версия того, когда всё это началось. Три точки отсчёта. Три шанса, три попытки, данных нам судьбой.

Выскакиваю на поверхность первым, один только вдох и обратно, толкаю её вверх. Она совершенно выбилась из сил, руки словно ватные, движения медленные.

Мои ладони на её бёдрах, я толкаю её и толкаю, чтобы надышалась, чтобы успела…  И она всё делает правильно, держится сама. Я могу оставить её: она дышит.

Могу, но не оставляю, потому что под моими губами живот, лихорадочно сжимающийся в такт её вдохам. Я целую его одним только лёгким поцелуем – единственное касание, и в тот же момент забываю о том, что должен выплыть сам и заполнить свои лёгкие воздухом, если хочу жить. Но в этом мгновении я живее всех живых, и воздух мне не нужен, потому что есть нечто другое, дающее мне жизнь, наполняющее ею так, что в ушах звенит, сердце рвётся наружу, дыхание перехватывает от избытка эмоций, энергии, желания что-то делать, куда-то бежать, свершать, доказывать, что достоин, что смогу быть для неё тем самым…

«Хочу быть твоим мужчиной…»

Часть 1. Глава 1. Знакомство

"Невидимая нить связывает всех, кому суждено встретиться, вне зависимости от времени, места и обстоятельств. Эта нить может растягиваться и запутываться. Но она никогда не порвётся".

Лора Шрофф, "Невидимая нить".

ЧАСТЬ 1.

“Сколько времени ты мог бы любить женщину, которая тебя не любит?” —

“Которая не любит? Всю жизнь”.

Оскар Уайльд

Есть люди, которые не умеют быть счастливыми. Когда судьба преподносит дорогие подарки, они ищут подвоха, не верят, отстраняются. Однако умение принимать дары с благодарностью более важно, чем все другие таланты и навыки, которые родители и учителя прививают нам в детстве. И никто не расскажет, для чего мы приходим в этот мир? Какова наша цель? Чего мы ищем? И что в итоге делать с тем, что найдём?

Глава 1. Знакомство

Мне двадцать три года, я замужем, у меня есть четырёхлетний сын. В этой точке моей жизни ребёнок – самый главный и важный для меня человек, единственная близкая и родная душа на Земле. Я не люблю своего мужа, но не отношусь к тем, кто ищет варианты. В целом, он не самый плохой партнёр и довольно привлекательный мужчина, однако с момента отплытия нашего семейного парусника мы взяли не тот курс. Он пережил шторма и бури, но утратил нечто необъяснимое и важное, то, что могло бы сделать его кораблём.  Не обижайте друг друга – обиды не забудутся никогда, они сотрут ваши чувства в прах, и вы либо проведёте в нём остаток своего земного времени, либо растратите быстротечную жизнь на поиски чего–то другого. И далеко не факт, что вам повезёт.

Я  возвращаюсь с сыном из поездки в жаркий солнечный июньский день. Мы лечили астму, но санаторное лечение принесло обострение вместо облегчения, и это удручает и злит меня. Впереди вновь долгие походы в больницы, анализы, обследования, бессмысленная трата времени, которое мне очень дорого, потому что я одна в нашей семье работаю. У меня есть мечта – большой дом, и я упорно к ней иду. Я сильная, уверенная в себе, меня распирает от самоуважения, но душит обида на мужа за его беззаботно–вольный образ жизни, за то, что все проблемы мне приходится решать самой, нужно быть старшей, принимать решения, нести ответственность. Мы на пике взаимной неприязни в этот период.

Я открываю дверь в наш старенький дом с верандой, раздеваю сына, захожу в гостиную и вижу стол, заставленный  бутылками из–под недешёвого алкоголя и остатки такой же недешёвой еды. Гадкие подозрения уже роятся в моей голове, я распахиваю дверь в спальню, но вижу совсем не то, что успело нарисовать моё не в меру буйное воображение: чужое  мужское  тело в одежде, но, спасибо, хотя бы не в обуви, расслабленно возлежит на моём белоснежном белье.

Разум застилает злость. Нет, это даже не злость, а неистовое бешенство. Развернувшееся передо мной надругательство над моим идеально чистым жилищем, пусть не фешенебельным, но заботливо ухоженным, беспардонное отношение к моим вещам, моей интимности, наконец, вкупе с уже навалившимися проблемами выводит меня из себя. Муж, Артём,  возникает вдруг непонятно откуда и объявляет, указав на тело, что это его «друг», что они расслабились и ничего крамольного не делали.

Мой мозг не воспринимает эту информацию. Иногда у меня совсем не получается контролировать свои эмоции, они без предупреждения взрывают сознание, и я не успеваю ничего предпринять, чтобы остановить этот поток.  И хотя моему усердию в борьбе с этой напастью можно только позавидовать, на этот раз сдержанность не желает быть мне подругой.

Я хватаю первое, что попадается под руку, и бросаюсь лупить и мужа, и его гостя. Особенно гостя. Последнему достаётся больше всего и ругани, и побоев: моё сознание буквально раздваивается или даже «растраивается», выпуская наружу неосознанную всепоглощающую злость и обиду. Я бью чужака с остервенением, абсолютно неадекватным сложившейся ситуации, и та сила, с которой собственные эмоции разрывают меня на части, удивляет даже меня.

Муж хватает меня за запястья, пытаясь утихомирить, я несколько раз слышу отчётливое «Да угомонись уже, ненормальная!», но охвативший меня шквал практически неуправляем.

Я луплю гостя, отдаваясь процессу целиком и без остатка.

Я бью его, не жалея сил и проклятий.

Я эмоционально изливаюсь.

И понятия не имею о том, что наказываю неожиданно ворвавшегося в мою жизнь человека не за то, что уже было, а за то, что ещё только будет.

В яростном угаре замечаю, наконец, плачущего Алёшу, и лицо ребёнка в момент меня отрезвляет. Я подбегаю к сыну, хватаю его на руки, успокаиваю, а в это время Чужой быстро встаёт и перемещается в гостиную. Сжимая обеими руками свою побитую голову, он садится на диван. Ему явно больно, а я совершенно неожиданно замечаю, как изящны его руки.

– Убирайся вон отсюда, вон! – воплю. Но уже на три тона ниже, чем прежде.

Незнакомец поднимает голову, убирая от неё свои красивые руки, и, наконец, смотрит на меня. Недовольство в его глазах быстро сменяется чем–то необъяснимым, больше похожим на удивление, нежели негодование, но пристальность в его взгляде заставляет меня замереть. Она словно парализует, обездвиживает, как удав кролика перед поимкой.

– Алекс мой гость, дура! Услышь и закрой рот уже, наконец! – доносится до задворков моего сознания.

Гость разрывает наш необычный зрительный контакт и, взглянув на мужа, выдаёт то, что озадачивает нас обоих:

–  Ну, дура не она, предположим! Дурак тот, кто допустил эту ситуацию!

Мы оба, что я, что муж, теряемся в лихорадочных попытках понять происходящее, а парень в это время развивает свою мысль дальше:

– Скажем, я был бы не очень рад обнаружить  постороннего человека в своей постели. Думаю, тебе, Артём, следовало предупредить свою жену или меня, как минимум.

– Да кто ж знал, что она явится сегодня! Они должны были вернуться только через три дня! – возмущается мой супруг.

Разумные рассуждения Чужого окончательно гасят мою разбушевавшуюся сущность, и я, будучи всё же слабой и глупой женщиной, начинаю его рассматривать: лет двадцать пять на вид, кареглазый, черноволосый, немного растрёпанный, но в элегантной одежде. Обычным его ни за что не назовёшь, этот молодой мужчина необыкновенно, почти необъяснимо красив. Настолько, что вся моя злость, а за ней и прагматичность вкупе с самоуверенностью расползаются, как нейлон над пионерским костром.

– Давайте мы успокоимся и попробуем всё мирно решить, – обращается он ко мне. – Во–первых, приношу вам свои извинения – я не прав. Во–вторых, завтра я привезу вам новое бельё. Вы простите меня?

И снова этот взгляд – в самую глубь. Он смотрит открыто, с иронией, но и с искренностью в то же время. Его едва заметная улыбка располагает. Очень. Парень обладает природным обаянием, и это как раз тот случай, когда оно запущено на полную мощность.

– Бельё – это лишнее, – спокойно и с достоинством отвечаю.

Адекватность и мягкость героя всей сцены разворачивают мои эмоции на сто восемьдесят градусов: мне стыдно, и теперь я заливаюсь краской, покрываясь густыми малиновыми пятнами – вот так я умею краснеть, чтобы потом сгорать от стыда ещё больше. Двойной эффект, так сказать.

– Пожалуйста, уходите, – тихо прошу. Спокойно так.

– Хорошо, – внезапно соглашается.

Интервент выпрямляется, давая рассмотреть себя получше: стильно и дорого одет в белое, светлые туфли из тончайшей кожи и элегантные часы на руке выдают человека не только хорошего достатка, но и совершенно другого уровня. Даже тёмные вьющиеся крупной волной волосы на его голове острижены хаотично красиво, а значит дорого. Их длина придаёт его образу особый шарм – наши мужчины обычно так не стригутся – ясно, что этот парень нездешний.

Наблюдаю за ним, потому что сложно этого не делать: молодой человек двигается с достоинством, интеллигентно прощается,  выходит и садится в новенький чёрный Порше Cayenne. Мне безумно нравится именно эта модель машины, и я мечтаю когда-нибудь накопить на подержанный вариант. Когда-нибудь.

Стою, уперев руки в подоконник с фиалками, и провожаю взглядом удаляющееся авто. А внутри гадко: я позволила себе наброситься на человека с социальным  статусом гораздо выше моего. Факт разделения людей на классы по их благосостоянию и образованности  унизителен уже сам по себе, а мой плебейский выпад опустил меня ещё ниже. Мне неприятно, стыдно и почему-то больно.

Так случилось, что моё взросление пришлось на период распада СССР, переоценки общественных и личностных ценностей, разрушения  экономики, болезненного обеднения людей. Все прицелы были сбиты, всё вокруг рушилось и падало в пропасть. Наши родители не знали сами, как выплыть, и уж тем более им совершенно было не до осознания необходимости привить детям правильные установки, определить для них верные ориентиры.   Бедность, в которую мы попали,  удручала и пугала мой ещё детский разум и, подобно силе притяжения чёрной дыры, искривила строгие, правильные, честные векторы. Люди, сумевшие добиться успеха, вызывали уважение и благоговейный восторг, а собственная неспособность сделать то же самое низвергала достоинство, запуская механизмы самобичевания.

Мы с Артёмом долго ведём дебаты на повышенных тонах. Я стараюсь придерживаться версии «привёл в дом кого попало», но быстро сдаю позиции под натиском его аргументов: «Алекс – американец, в Кишинёве живёт временно в связи с рабочим проектом». Парень не беден и, если мой муж ничего по пьяни не перепутал, происходит из русской семьи то ли промышленников, то ли аристократов, иммигрировавших в США ещё до революции.

Для Артёма важно то, что его новый друг, возможно, сможет каким–то чудесным образом помочь и нам перебраться в «страну, где мечты сбываются», поэтому он считает, что нам необходимо с ним дружить, ведь мой муж с незапамятных времён вот прямо спит и видит себя в Америке! Ну и ладно, в этом вопросе я с ним солидарна: Алекс – хорошее и полезное знакомство.

ГЛАВА 2. Первый день вместе

Алекс, наш новый друг, появляется на следующий день уже в десять утра с пакетом белья, и это говорит о том, что он, как минимум, не спит до обеда подобно моему мужу, а значит, привык работать.

Я слышу шум его подъехавшей машины, выглядываю в окно и вижу, как он выходит из своего Порше, закрывает его небрежно–элегантным жестом и двигается к нашему дому. Он идёт не торопясь, движения его бёдер и плеч, манера держать голову слегка приподнятой говорят о колоссальной  уверенности в себе, он пропитан ею, излучает успешность, силу, волю. Его тело вылеплено на мой скромный вкус идеально:  довольно широкие плечи, сильные руки и мышцы – их мягкие очертания невозможно скрыть летней одеждой. Я далеко не почитатель мужских тел, но даже у меня невольно рождается желание раздеть этого парня и посмотреть на картину целиком. Он мужественен, но красота эта не вымучена в тренажёрном зале, а, скорее, подарена ему природой, потому что органична.  Алекс высокий, но ниже Артёма, и мне почему–то это безумно приятно. Хоть что–то лучше у моего родного мужа!

Аристократизм, воспитанность, изящные манеры – это стиль его существования, они в каждом движении, жесте, в каждой фразе, слове, взгляде:

– Привет! – улыбается.

– Привет.

– Не разбудил?

– Ну как сказать…

Я стою на пороге в коротких шортах и футболке, в которых обычно сплю, волосы распущены и не причёсаны, хотя встала уже давно. Само собой, ноль косметики, а я без неё даже мусор не выношу.

– Можно войти?– мягко спрашивает.

– Входите, – позволяю.

На лице его исключительно взвешенная улыбка, в ней ни на йоту не больше радости от нашей встречи, чем того требует ситуация. Он идеально контролирует свои эмоции, управляет ими изящно, как парусником; я завидую, но не только, я копирую. Я как губка впитываю умения людей, которые преуспели в чём–либо. Меня не интересуют неудачники, я вижу только успешных, красивых, талантливых, трудолюбивых. Я учусь всю свою жизнь, сколько помню себя, люблю это и делаю исключительно хорошо – всегда была и буду отличницей.

– Я принёс то, что обещал! – протягивает пакет в красивой обёрточной бумаге.

– Забирайте обратно, я же сказала, это – лишнее! – возмущаюсь, но сдержанно.

Я чувствую, как подражаю ему – это непроизвольно, я так устроена. Мой тон, манера смотреть и улыбаться идеально соответствуют его стилю, и я открываю для себя, насколько это приятно, буквально наслаждаюсь  происходящим.

– Чем занимаетесь? – спрашивает, легонько облокотившись на столешницу.

– Чищу киви.

– Киви на завтрак?

– Почему бы и нет?

Вижу его взгляд, и он не скрывает истинных намерений моего гостя, в нём очевиден интерес: стойкий, уверенный и лишь слегка сексуальный. Алекс смотрит только в глаза – этого требуют манеры, но хочет разглядывать меня целиком, и я это чувствую, поэтому не отвожу взгляд, не давая ему возможности скользнуть вниз. Однако элементарные принципы гостеприимства вынуждают предложить ему кофе: мне приходится развернуться, и в то же мгновение краем зрения я замечаю, как Алекс, наконец, поглощает мой стан целиком – я была права. Чаще всего я бываю права.

Биотоки сексуального гостя буквально обжигают мою кожу: я стою спиной к нему, но знаю, в какую точку моего тела упирается его изучающий взгляд. И, нужно отметить, такое со мной впервые: не припомню, чтобы когда–нибудь я чувствовала мужчину так полно и так тонко.

Алекс приглашает нас с сыном прогуляться, заявив, что у него есть пара свободных часов, он жаждет посмотреть город и просит составить ему компанию. Артём отказывается с нами идти, поскольку сеанс просмотра его сновидений заканчивается не раньше полудня.

Втроём – я, Алёша и Алекс – мы бродим по Кишинёву – моему родному городу, и я рассказываю историю парков и зданий, нашего Цирка, Театра Оперы и Балета. Я неплохой гид, так как в студенчестве подрабатывала экскурсоводом для иностранцев, могу поведать много интересного и даже на разных языках. Моё хобби – иностранные языки: я бегло говорю на английском, французском, могу примитивно изъясниться на испанском и немецком, не считая родного русского, почти родного украинского и государственного молдавского, который  просто обязана знать.

Алекс особенно интересуется зданиями, потому что он архитектор. Я показываю ему дома старого города, о которых знаю занимательные исторические факты, а также новые здания, вздымающиеся ввысь стеклянными стенами. Разоткровенничавшись, признаюсь, что современная архитектура, простая и строгая, техничная по исполнению, нравится мне гораздо больше старинной, чем вызываю архитекторский смех. Мне это не очень–то приятно, и, желая подкрепить свои доводы, я вознамериваюсь показать ему совершенно неотразимый, с моей точки зрения, новый жилой дом:

– Вы не представляете, насколько это современное сооружение! – плещусь восторгами. – Дом выстроен в виде каскада, поэтому каждая квартира имеет свою террасу, и получается, что, чем ниже расположена квартира, тем она больше.  Это дом будущего, потому что он построен из экологически чистых материалов, во–первых, а во–вторых, в основе его создания, как я поняла, лежали энергосберегающие технологии, и поэтому у него минимальные потери тепла в зимнее время. Вся крыша и частично террасы покрыты солнечными батареями! Представляете? Поэтому этот дом абсолютно автономен в плане потребления энергии, а значит – экономичен! – я не могу и не хочу скрывать своего восторга. Мои глаза горят, руки дрожат, но мне на всё это наплевать – настолько я воодушевлена.

Алекс сосредоточенно поднимает брови и выдаёт:

– Ну, вопрос воды остаётся открытым. Как зациклить её потребление – вот эта проблема делает абсолютную экологичность и экономичность  практически недостижимыми. Технически это можно сделать, но есть и этическая сторона вопроса, – улыбается. – Люди не захотят мыться водой, которая до этого побывала в соседском унитазе, пусть даже лабораторный анализ и покажет её полную стерильность.

Мой рот фигурально открывается, нечто сродни шока пропечатывается на моём лице, а Алекс мягко смеётся, окутывая меня облаком доброжелательности:

– Этот дом тестовый, и построен он по моему проекту. Сейчас мы только начали его заселять,  чтобы протестировать  работу всех систем. Я тоже в нём живу – в  маленькой квартире на пятом этаже, – он снова счастливо улыбается. – На самом деле, на пятом самые большие квартиры, а самые маленькие – на четвёртом и далее увеличиваются до первого.  Пятый этаж – самый непредсказуемый, будучи крайним, он подвержен больше других охлаждению.  Поэтому самые большие квартиры могут оказаться самыми холодными, несмотря на то, что проектом предусмотрены усиленные системы их отопления. Увидим этой зимой! – и вновь он улыбается одной из своих шармовых улыбок.

– Почему на пятом самые большие, я не могу понять? Визуально пятый этаж самый маленький, – вопрошает мой аналитический склад ума.

– Всё дело в планировке, – объясняет Алекс. – Начиная с четвёртого, квартиры зеркально отражают друг друга, то есть находятся напротив.  Всего восемь квартир на этаже. На пятом – всего три квартиры на весь этаж. У них же и самые большие террасы.

– Круто, – выдаю и больше ничего не могу сказать.

– Хочешь ко мне в гости?

– А мы уже перешли на «ты»?

– Ну, мне кажется, уже пора, – и вновь улыбка, самая лучезарная из всех, какие я вообще видела в своей жизни.

«Хочет очаровать меня и соблазнить, самонадеянный аристократ»,  думаю:

– Подозреваю, что в гости как–то неуместно. Особенно, если мы «на ты», – выжимаю из себя весь максимум доступного обаяния и так же заливаю его улыбкой с головы и до самых пят.

– Ну, тогда поедем, пообедаем. Выбирай место!

И я решаю: «Выберу самый дорогой ресторан, хе–хе! Будет знать, как выпендриваться». И выбрала.

Imagine Dragons – Not Today

Это был самый чудесный обед в моей жизни. Так беззаботно, весело и в то же время насыщенно я давно не проводила время. Алёша  смешил нас своими выходками, Алекс от души хохотал и внезапно сказал:

– Как прекрасно, наверное, иметь детей и вообще семью…

При этом он так пронзительно заглянул в мои глаза, будто хотел тронуть самые глубокие пласты и посмотреть, что под ними. Но что трогать, если ему и так уже довелось увидеть, насколько «идеален» мой брак, особенно когда муж назвал меня «дурой» при постороннем и «интеллигентно» предложил «закрыть рот». Мне было за это стыдно, и я старалась стереть из памяти всю эту мерзкую сцену, мешающую мне наслаждаться бесконечно приятным общением с этим человеком не нашего мира, не нашего круга, не нашего воспитания и образованности, не наших возможностей. Его интеллигентность и природная мягкость притягивали меня, как магнит. Я ощущала себя личностью рядом с ним.

– Откуда ты так хорошо знаешь русский? – интересуюсь.

– Ты считаешь, хорошо?

– Ну да, ты говоришь на нём, как на родном. И я удивляюсь, как это возможно, если ты  американец?

– Меня воспитывали в русскоговорящей семье.

Я улыбаюсь и немного завидую: здорово вот так, наверное, вынести из своего детства бесценный языковой бонус.

–  Я русский только наполовину: мои предки жили в Петербурге ещё до Революции – прапрадед перевёз всю семью в США – в Чикаго – а другая половина моей крови по матери испанская.

Годы спустя я узнаю, что эти самые иммигранты были русской аристократической элитой из рода Соболевых, удачно сохранившей и преумножившей свой капитал, чудом избежав финансовых и человеческих потерь во время Революции 1917 года, так что Алекс никогда в своей жизни не знал, что такое бедность, и с детства получил самые широкие возможности. Его предки были не только промышленниками, но и людьми с хорошей интуицией.

– Почему ты решил стать архитектором?

– А что может быть прекраснее, чем создавать и строить дома? Наверное, только производить на свет детей, но этого я, к сожалению, не умею!

Это была шутка, и мы оба над ней смеялись, но его слова оставили в моём сознании магический отпечаток. Плохо только, что впоследствии этот отпечаток упорно игнорировал мой излишне расчётливый разум.

ГЛАВА 3. Песня и первый поцелуй

Вскоре мой муж Артём придумал совместный выход в караоке–клуб. Караоке – наше семейное увлечение, мы, в общем-то, и дома поём, поэтому натренированы, и у меня в арсенале имеется штук тридцать песен, которые выходят особенно хорошо. Я обладатель довольно сильного грудного контральто с бархатным тембром и, будучи в настроении, могу произвести нешуточное впечатление. Бывало и такое, что другие посетители караоке предлагали мне деньги, лишь бы я спела их любимую песню. Моему мужу чрезвычайно это льстило, хотя и он тоже неплохо поёт, особенно репертуар Виктора Цоя.

Была пятница, в клубе набилось полно народу, и нам пришлось долго ждать своей очереди. Я, конечно, нервничала, потому что в этот раз хотелось спеть особенно красиво. Вшитые караоке минусовки не устраивали меня своим качеством, поэтому я принесла на диске свою. Алекс это заметил и, лукаво прищурившись, спросил:

– О, а ты подготовилась… У тебя ко всему такой серьёзный подход?

– Почти, – улыбаюсь.

Я выбираю энергичную композицию Pink «Family portrait» и пою её именно так, как и задумала – эффектно. Все детали моего выступления были продуманы ещё дома: босоножки на каблуке с тонким ремешком вокруг щиколотки и чёрное узкое платье, обрисовывающее мои контуры во всех правильных местах – козыри нужно использовать.

«Family portrait» – ритмичная песня, требующая движений, поэтому моё бедро не слишком усердно, но и не вяло отбивает темп музыки, производя эффект, неожиданный даже для меня – мужская подвыпившая половина любителей петь не только глазирует меня вожделеющими взглядами, но и некоторые встают со своих мест, аплодируя. В конце  песни по залу раздаются крики, чтобы я спела ещё. В общем, фурор удался, на что я, собственно, и рассчитывала.

Не сильно удивившись, поскольку подобное бывало и раньше, я соглашаюсь. Высокий парень с широченной улыбкой оплачивает следующую песню, и я решаю, что теперь, пожалуй, можно ударить и по романтике. Выбираю романтическую балладу на испанском Шакиры и Мигеля Боссе «Si tu no vuelves», но петь её необходимо дуэтом. Желающих сделать это вызывается много – больше, чем я рассчитывала, но Алекса среди них нет.  Я приглашаю на сцену приятного блондина, голос которого уже успела оценить во время предыдущих выступлений, и мы поём не просто хорошо, а сногсшибательно. И пока поём, я конечно поглядываю на Алекса (нужно же проверить, есть эффект или нет), и он смотрит на меня как завороженный, не отрывая глаз, не суетясь, не рыская пальцем по каталогу песен, как Артём. И когда в припеве мой голос раскатывается волной по залу, мне кажется, Алекс перестаёт дышать. Ему явно нравится мой голос, его глаза горят, он улыбается так широко, как ещё ни разу до этого.

Мы отлично провели тот вечер: много шутили, пели, общались. Алекс отказался петь, сознавшись, что  у него вряд ли получится так, как у нас с Артёмом, и он не хочет позориться. Мы изрядно повеселились и поздно разъехались по домам.

Я сама себе хозяйка, потому что работаю удалённо, летом у меня долгий отпуск, и мы много гуляем с Алёшей. Алекс часто присоединяется с предупреждением или без, иногда просто находит нас в парке, на площадке, во дворе, появляется вдруг ниоткуда, как снег на голову.

Солнечный день, шум каруселей, детские крики, визг и смех – настоящее лето. Мы делимся воспоминаниями,  Алекс рассказывает о своих приключениях в детстве, о том, как сильно шалил, и как изобретательно его наказывали. Я смеюсь от души, потому что и в самом деле очень смешно и даже завидно, ведь моё детство было несравнимо скучнее и проще.  Алёша  внимает Алексу с открытым ртом, он никого и никогда не слушал с таким интересом и даже почтением. Мой ребёнок нашёл своего кумира, и как же мне больно и обидно, что не в родном отце, а в совершенно чужом для нас человеке и, что хуже всего, абсолютно незнакомом и временном.

Я чувствую, что Алекс сознательно выдаёт минимум информации о себе, создавая лишь иллюзию открытости, но, несмотря на это, я ясно ощущаю в его личности глубину Марианской впадины. Её темнота и таинственность манят, желание приблизиться приковывает всё сильнее.

Но я – человек с детства поставленный  в рамки  – твёрдо знаю себе цену и пределы своих возможностей, вижу свои горизонты, никогда за них не хожу и даже не имею таких намерений. Меня воспитали в традиционно пуританской семье, и это лишь первая часть Марлезонского балета. Вторая – моя исключительно природная чёрствость и холодность: Артём метко прозвал мою душевность Северным Ледовитым Океаном, а моё тело – ледяной глыбой. Конечно, осознавая свои недостатки, я пыталась  их исправлять и медленно шла по этому пути, но нечто более серьёзное, нежели флирт с другим мужчиной, бесспорно, лежало вне границ моего мира.

Самое удивительное – Алекс это понял. Почувствовал, не знаю, может, очень опытный и знавал таких, как я.  Я догадывалась, что нравлюсь ему, но не была до конца уверена в качестве кого: друга, собеседника или кого-нибудь ещё. Главное, он долго – около месяца – не делал никаких попыток развить наше наиприятнейшее и комфортное общение в ухаживание, и я была благодарна ему за это.

Почему? Потому что переход наших отношений на новый уровень означал бы их неизбежный крах, а я не только уже успела прирасти к нему душой, но даже более того: Алекс стал для меня живительным кислородом, глотком воздуха в душной маленькой комнате.

Selig – Knockin' On Heaven's Door

Моя теория дружбы прожила недолго – до одного жаркого июльского дня в парке развлечений.

Мы ели шоколадное мороженое. Из-за жары оно таяло так быстро, что вытекало из рожка на Алёшины руки и щеки, капая на его шорты огромными коричневыми кляксами. В любой другой день меня бы это расстроило, но только не сегодня. Мы так много шутили и от души хохотали, что жизнь казалась счастливой, день роскошным, а испорченные шорты ерундовыми. Я заливалась смехом, абсолютно не боясь показаться неадекватной, и между приступами этой беспочвенно-безудержной радости выхватила карие глаза, затем снова, и снова, и это был взгляд ребёнка, глазеющего на безумно желанную, но безбожно дорогую игрушку в магазине, которой можно любоваться, но нельзя трогать и уж тем более играть. Он был приятен, этот взгляд. Он обволакивал приторной, как мёд, сладостью, размывая реальность и с головой погружая в море влечения, купая в эйфории.

Именно в тот день произошло самое восхитительное и яркое событие в моей жизни – одно из тех, которые навсегда остаются любимым воспоминанием, наполняющим существование смыслом, и проносятся перед глазами в момент угасания навеки  – первый настоящий поцелуй.

Моё мороженое так же, как и Алёшино, тает, испачкав моё бедро, запястье и подбородок. Я смеюсь, чуть запрокинув назад голову и прикрыв глаза, чтобы не ослепнуть от счастья, и в этом состоянии невесомости вдруг ощущаю нежнейшее прикосновение к своей коже  –  лёгкое касание бабочки.  Она садится на моё бедро, затем задерживается на запястье, но ещё до того, как её фееричные крылья приблизятся к моему лицу, я усилием воли распахиваю глаза и вижу только фрагменты: воспалённые губы, смуглую кожу, черты и линии лица, тёмного против яркого солнечного света. Мои ноздри впервые втягивают его запах в такой концентрации – он ведь не просто рядом, а находится в той зоне близости, которую называют интимной. Происходящее одурманивает меня до такой степени, что я забываю, кем являюсь и где нахожусь.

Но очень хорошо осознаю, что за мгновение до этого Алекс собирал растаявшее мороженое с моего бедра и запястья губами и языком, нечаянно подарив мне самое экстатическое переживание в моей жизни. Я дрейфую в блаженстве: шум парка внезапно стихает, люди и весь мир перестают существовать, остаются лишь ослепляюще яркий свет и нежные, но уверенные мужские губы. Алекс целует меня страстно, жарко и так жадно, будто хватает воздух, словно до этого задыхался, и вот, наконец, может  дышать.

Я знаю, что это не флирт и не ухаживание, чувствую всем своим существом, что это порыв внезапный, незапланированный, несдержанный. Когда сам Алекс приходит в себя и осознаёт, что сделал, я уже смотрю в его глаза совершенно осмысленно. Он медленно отстраняется:

- Прости меня…

- Всё нормально, - уверяю его, - но не делай так больше.

- Я не буду. Извини.

Но глаза его теперь совсем другие: похоже, его накрыло так же сильно, как и меня.

Несколько дней спустя Алекс неожиданно предлагает снова поехать в караоке-клуб, и мы с Артёмом соглашаемся. Это будний день, народу  набежало не так много, и нам с Артёмом удаётся даже несколько раз спеть. Алекс, как и в прошлый раз, смотрит на меня, не отрывая глаз, затем вдруг признаётся, что у меня один из самых красивых голосов, какие он слышал. Но настоящей неожиданностью этого вечера становится его предложение спеть с ним дуэтом.

– Опозориться не боишься? – подшучиваю над ним, осмелев.

– Ну, я постараюсь, – отвечает, широко улыбаясь.

– Что за песня?

– Рианна  в дуэте с Микки Экко, песня называется «Stay», ты же поёшь на английском?

– Да, конечно.

– Не то, что бы это была моя любимая песня или что-то в таком духе… Вчера я услышал её в машине, и мне понравились слова. Поможешь?

– Я тоже слышала её по радио, это очень красивая песня. Не уверена, правда, что спою правильно без подготовки, она сложная, и мотив почти полностью выводится голосом, но можно попробовать. Дай-ка угадаю: сегодня мы пришли сюда, чтобы спеть именно её?

– Ты правильно всё понимаешь,  – смотрит в глаза так пронзительно, что мне становится не по себе. Алекс, как и всегда, улыбается, но на этот раз  несколько таинственно.

Мы выходим на сцену, и я впервые вижу то влияние, которое этот парень, очевидно, неизменно оказывает на женскую половину планеты. Он нравится не только мне – всем. И не просто нравится, а примагничивает своей броской красотой, грацией, манерой лишь слегка улыбаться, оставляя шлейф загадочности, манящей сексуальности, вкус тайны, требующей познания. Женщины, сидящие в зале, все без исключения и независимо от возраста, наций, вкусов и предпочтений, очарованы им. Это видно в выражении их лиц, в вызывающе-заигрывающей манере посадки в креслах, в их жестах и глазах, наполненных не просто интересом, а желанием, влечением.

Ошеломлённая тем эффектом, который Алекс так нечаянно произвёл на женскую половину посетителей клуба, я и сама невольно им любуюсь: элегантные белые брюки, на узких бёдрах тонкий чёрный ремень, отливая глянцем, ещё больше подчёркивает изящность его тела, белая рубашка с длинными, но собранными до локтей рукавами, и ворот открыт лишь слегка  –  как этого требуют правила этикета – но достаточно, чтобы показать его смуглую кожу и совсем немного тёмных волос на груди, оставляющих мощное сексуальное послевкусие. Алекс невероятно притягателен и, похоже, хорошо об этом знает.

Он садится за фортепиано – в нашей песне есть музыка только этого инструмента. Удивлённая, что мой партнёр собирается играть сам, я подхожу к нему ближе и опираюсь на крышку инструмента, сжимая в руках  слова песни. Круг света от прожектора падает только сцену, оставляя весь остальной мир в полнейшей темноте и погружая нас двоих в иллюзию уединения, шарм и напряжение.

Алекс играет профессионально: его пальцы так красиво касаются клавиш, легко извлекая из инструмента безупречную по моим скромным ощущениям музыку, будто он всю жизнь только этим и занимался. И меня это окончательно покоряет.

Rihanna Stay

Мои слова следуют первыми, и я начинаю петь:

С самого начала, это была лихорадка,

Холодный пот выступил на моём разгорячённом лице.

Я протянула к нему руки с просьбой: покажи мне что-нибудь!

Он ответил: если осмелишься, подойди ко мне ближе…

Я отрываю глаза от листка с текстом песни, смотрю на Алекса, и понимаю, что моя догадка верна: в этих строчках заложен особенный смысл,  и он только для нас двоих.

«Если осмелишься, подойди ко мне ближе!» – вот его призыв.  Ради него в эту секунду мы находимся на сцене, не отрывая друг от друга глаз.

Не знаю, как быть с этим,

Но что-то в твоих движениях

Заставляет думать, что я не смогу жить без тебя,

И это полностью затягивает.

Я хочу, чтобы ты остался!

Я впечатлена, эмоционально взвинчена. Понимание того, что эта песня – признание в любви, заставляет моё сердце биться о грудную клетку. У меня подкашиваются ноги, те самые «бабочки разлетаются» по всему моему телу из центра груди. Сладость заложенного в песню смысла сжигает мою волю, достоинство, принципы и меня целиком.

А тем временем наступает черёд Алекса, и он поёт свои слова, глядя мне в глаза с такой нежностью, словно хочет проникнуть в самую душу:

Не всё так уж гладко в твоей жизни.

Не то, чтобы ты это выбрала – тебе это дано.

Его голос…  Боже, его голос… то бархатно низкий, то изящно высокий, незаурядно сильный, мужской. Он не стелется как мой, нежной волной, нет… он пленяет тех, кто его слышит, будоражит воображение, околдовывает.

И тут я понимаю, что Алекс никогда не рисуется и не выпячивает своих достоинств. Этот человек – закрытая шкатулка с секретами. И это распаляет меня ещё больше.

Смысл следующих слов мне ясен лишь частично, окончательное  понимание их глубины и пророчества разорвёт мою душу в клочья  много лет спустя. Мы поём одновременно, наши голоса сливаются в одну чувственную спираль, идеально совпадая и дополняя друг друга.

Итак, Алекс предлагает мне пренебречь условностями и рискнуть подойти к нему ближе.

Вопрос в том, насколько ближе? Не настолько ли, когда физически между телами не остаётся ни микрона пространства?

Я вытягиваю последнее «I want you to stay», Алекс смотрит только на меня и улыбается – видит, что всё поняла, и искренне этим доволен, ведь девушка могла бы оказаться глупенькой и ни черта не разобрать его намёков. Да как минимум, не знать английского языка! Забегая вперёд, скажу, что эта его привычка общаться намёками, заставлять людей читать между строк и делать это самому – особенно самому – принесёт нам обоим немало бед.

Глава 4. Первое свидание

Аналитик по натуре и по призванию, я исследую финансовое состояние компаний, рыночные риски, тенденции, разрабатываю стратегии и бизнес–планы. Я смотрю на мир сквозь призму своих профессиональных навыков: абсолютно всё, что со мной происходит, подвергается жесточайшему анализу. Я не романтик, я прагматик.

Помимо моей воли в моём мозгу уже выстроены таблицы причин навязчивого появления Алекса в моём доме, а также карта возможных вариантов развития событий для меня. Вопрос в том, позволю ли я себе это «пирожное»? Я не святоша, но замужем, и до этого момента в моей жизни не было ни единого достаточно привлекательного шанса изменять мужу. Кроме него я не знала других мужчин вообще, мы вместе с ранней юности, почти с детства. Мои губы никто кроме него не целовал – это редкость, и в этом мой характер, мой темперамент. Но в данной точке нашего супружества мы почти не спим вместе – у нас затяжной кризис в отношениях, скорее даже стагнация. Быт вынуждает поддерживать контакт, однако близости, той, которая необходима для интима, между нами нет и уже давно. В этот сложный период мы лишь формально муж и жена, однако под давлением ответственности за счастье общего ребёнка, а также являясь носителями восточного менталитета, где брак – это навсегда, невзирая на неудачи и ошибки семейной жизни, ни один из нас не думает о разводе. Я жду того счастливого момента, когда муж мой, наконец, проснётся и повзрослеет, поймёт, что по званию мужчины обязан взять на себя ответственность за семью, начнёт заботиться о главном её фундаменте, коим, как человек опытный смело заявляю, является отнюдь не любовь, а материальное благополучие.  Вопреки увереньям романтичным, чувства разбиваются о быт, вянут от жара раздражения, вызванного финансовыми проблемами.

Я всё ещё молода, но под гнётом несомой в одиночку ноши ответственности за семью и необходимости работать за двоих уже почти забыла об этом, растеряла свою женственность, едва успев её обрести. Я так и не поняла, была ли во мне сексуальность.

А жизнь и молодость неумолимо отсчитывают свои дни, и мне отчаянно хочется не упустить главного. Может ли это стать оправданием для измены? И если уж привносить в свою жизнь перемены, то не с кем попало: этот влекущий, буквально будоражащий воображение самец сможет доставить немало удовольствия…

Вопрос в том, каков его интерес? Меня вряд ли назовёшь красивой, скорее, я выгляжу привлекательно, а если очень нужно, могу выжать из себя даже эффектность. Я среднего роста, после родов не слишком худая, у меня не такие большие глаза, как хотелось бы, совсем не идеальный нос и тонковатые брови. Я часто меняюсь, но в этой точке жизни натуральная почти блондинка – ношу длинные светло–русые волосы. В плане внешности во мне объективно нет ничего выдающегося, ровным счётом ничего. Ну, разве что, мне повезло с фигурой, только бёдра чуть полноваты. А! И губы достались красивые. На этом всё. Целеустремлённость и упорство – мои главные достоинства, ум – моя козырная карта, и вот этот незаурядный ум некоторые особо внимательные личности умудряются прочесть в моих синих глазах.

Однако я совершенно не умею соблазнять мужчин. Эта способность неожиданно проявилась лишь однажды – когда я заинтересовала собственного будущего мужа. Во всех остальных случаях, даже если она очень была мне нужна, призвать её мне больше не удавалось. Я не умею раскачивать бёдрами, взмахивать ресницами и томно трогать себя за волосы, почти не ощущаю своей сексуальности, хотя очень хорошо осознаю, как много теряю в жизни. И как любая молодая женщина, живущая в чувственном вакууме с безразличным мужем, мечтаю познать её краски если не сполна, то хотя бы немного расплескать их на полотно моего серого существования.

Ввиду всех изложенных причин категоричный отказ от интереса красавца не рассматривается мною как единственно возможный и правильный путь. Но самое главное – он меня волнует, и я волную его.

Ludovico Einaudi – Experience

Не буду скрывать, очень тянуло влюбиться. Но я слишком рано стала жить по-настоящему взрослой жизнью, которая не означает «отдельно от родителей», а подразумевает «сложный новорожденный с набором диагнозов, полнейшая вынужденная независимость в вопросах заботы о нём, второй курс заочного обучения в институте, а также головная боль о том, чем платить за квартиру и на какие деньги купить памперсы».

К счастью, я всегда была излишне серьёзной, и ситуацию спасли (именно спасли) заработанные мелким промыслом и накопленные в школьные годы тысяча пятьсот долларов. Я растянула их до того момента, пока сын не позволил хоть пару часов в день подрабатывать. Да, в девятнадцать лет у меня имелись: ребёнок, учёба, работа и полнейшее отсутствие какой-либо помощи, даже моральной. Потому что, если ты, несмотря на все предупреждения и увещевания, была неблагоразумной и умудрилась «залететь», будь добра, напрягайся. Очень справедливая позиция, надо сказать, но если от моего сына кто-нибудь когда-нибудь забеременеет, и случится это не вовремя, я буду помогать хотя бы деньгами. Это всё-таки жизнь, и порой она очень сложная штука.

Так вот, несмотря на стальной стержень, выкованный жизненными трудностями, я всё же женщина, и кое-что от существа нежного, очевидно, во мне всё-таки осталось. Поэтому любить тянуло, а тем более устоять перед таким сгустком нежности и мягкости, средоточием вселенской красоты и обаяния, ходячим апогеем успешности и мужественности не представлялось возможным. Благодаря тесной дружбе разума с сердцем, я могу смело похвастать тем, что легко контролирую свои чувства, и во мне сразу же начался внутренний диалог, сжатый смысл которого легко уложится в поговорке: «не твоего поля ягода, не по аршину кафтан».

На этом с темой «любви» было покончено.

А вот тема секса меня волновала, и ещё как! Ведь в свои опытные во всех отношениях двадцать три я понятия не имела, что это такое. Нет, ну общее представление, конечно, сложилось, и даже ребёнок родился, но я всерьёз подозревала, что мне не всё показали, не всё открыли и многое (очень многое) утаили.  Догадаться об этом было легко хотя бы потому, что я так и не выяснила смысл, скрывающийся в страшном слове «оргазм».

Рядом с Алексом контролировать гормоны немыслимо трудно: тянет. Тянет не просто сильно, а с непреодолимой мощью, настолько невыносимо, что решение уже принято: как только – так сразу. И чёрт с ними, с гордостью и пристойностью. Глядя на этого парня, думать о чём-то ещё кроме секса не получается: желание прижаться к нему и дышать, жадно втягивая носом его запахи, безжалостно сжигает волю, выкорчёвывает разум. Не сразу, но я научилась с этим управляться – холодностью: чем черствее внутренний настрой, тем менее пагубны последствия – на этой волне я буду лететь долго и далеко.

Мы продолжали встречаться и всегда втроём – с Алёшей, но каждый из нас хорошо понимал, что мы оба актёры театра под названием «Иллюзия дружбы». Мы ходили в кино, смотрели полнометражные американские мультфильмы, смеялись, и, когда совершенно случайно рука Алекса касалась моей, нас обоих прошибало током. Мы гуляли в парках, и я украдкой с жадностью любовалась его красотой, безумно мечтая дотронуться. Желание быть ближе сжимало, будто тисками, и заставляло искать поводы сократить официально допустимое расстояние, не ограничивая воображения.

Это было упорядоченное движение космических тел по заданным траекториям, одиночное движение по пересекающимся путям.  И ожидание неминуемого столкновения, которое для нас обоих было уже очевидным, стало самым сладостным предвкушением в мире. Моя пуританская сущность забилась в самый дальний и тёмный угол моей души, скомкалась до массы, стремящейся к ничтожно малой, и накрылась, в конце концов, шапкой невидимкой, ожидая своего часа, однако.

Таймер движения Алекса остановился первым, и случилось это в пасмурный, дождливый день.

Подъехав к моему дому, мы сидим в его Порше, никак не решаясь расстаться, и наблюдаем за тем, как дождевые капли монотонно сползают по стеклу, оставляя мокрые зигзаги – следы.

Алекс осторожно спрашивает:

– Могу я тебя попросить кое о чём?

– Ну, смотря о чём…

– Мы можем остаться наедине?

– Ты хочешь, чтобы я пристроила сына и встретилась с тобой без него? А зачем?

Алекс отворачивается, едва заметно улыбнувшись, наверное, думает, что я дура. А моё сознание/воспитание/благоразумие пульсирует в захмелевшей от его близости голове тремя красными прописными буквами «Н.Е.Т.».

Но кто ж станет слушать разум при таких-то обстоятельствах?

Hammock – Then the Quiet Explosion (Oblivion Hymns)

Мы входим в полумрак довольно большого холла со стеклянной стеной. Уже смеркается и остатки только что уснувшего солнца лишь слегка наполняют комнаты светом. Я слышу едва уловимую, незнакомую, но безумно красивую музыку и неосознанно ищу её источник. Заглядываю в комнату, расположенную правее, и вижу рабочий стол, весь уставленный мониторами и гигантскими планшетами, на которых Алекс, очевидно, и рисует свои проекты. На одном из мониторов виден эквалайзер в движении, но равномерное звучание музыки во всех помещениях, включая душ, выдаёт стереосистему, распределённую по всей квартире. На полу разложены профессиональные планшеты, развёрнуты рулоны чертежей.

Его квартира не просто красива, она необыкновенна. Немного мебели в стиле Хай-тек и минимум декоративных предметов расставляют акценты, а подсвеченные изнутри стеклянные панно с причудливыми узорами застывших пузырьков воздуха создают иллюзию движения и дарят ощущение комфорта. Эти панно-перегородки, совершенно разные, но каждая по-своему красивая, служат внутренними стенами, зонирующими одно большое помещение на комнаты.

Космическая музыка, тихая и едва уловимая, именно «живёт» в этой квартире будущего, дополняя её своим релаксирующим фоном. Внешние стены – это полностью окна, закрытые полупрозрачной белой тканью, настолько нежной, что малейшее дуновение ветра поднимает их, как паруса, открывая взору огромную террасу с растениями и бассейном. Мой нос улавливает едва различимый аромат то ли цитруса, то ли ванили – вероятно, это тоже какая-нибудь сверх прогрессивная система поддержки  заданного благоухания.

Я заглядываю за перегородку из матового стекла в левой части квартиры и вижу её – спальню. Посередине, не прижавшись ни к какой стене, а прямо в центре комнаты стоит огромная кровать; белоснежная, как в люксе для новобрачных.

В моей голове болтается мысль, что, «пожалуй, не один десяток таких как я уже успел здесь побывать», однако с ней спорит другая: «Но ведь пью же я в семейном ресторане из общественных бокалов и ем из общественных тарелок общественными же вилками, так какая к чёрту разница?». Тем более что в этом заведении весьма трепетно следят за чистотой: белоснежное и ровно выглаженное бельё дышит такой свежестью, какой позавидовали бы даже новорожденные дети – его явно меняли сегодня. И скорее всего Алекс делал это не сам.

Кроме кровати и пушистого, как облако, кремового ковра, в этой комнате, размером с мой дом, больше ничего нет. Одна из панелей стеклянной стены отодвинута, открывая путь на террасу – именно отсюда и рвётся свежий  ветер с запахом дождя, прошедшего где-то недалеко от нас. Он гуляет по всем лабиринтам космического жилища, колыхая белые шторы и наполняя жизнью это пристанище людей будущего.

Я выхожу на террасу, и моё дыхание перехватывает:  перед глазами разворачивается вид на город, лес, озеро и саму террасу – небольшой лазурный бассейн с подсветкой, плетёные иланговые шезлонги, кресла–шары,  кремовый мрамор под ногами.

Неожиданно по всему периметру зоны релакса загораются огни, сделав всю картину ещё более завораживающей, похожей на взлётную площадку для инопланетных межгалактических кораблей.

– Так красивее,  – слышу негромкий голос.

– Да уж… – соглашаюсь. –  Ты живёшь красиво.

– Спасибо. План этого дома был моим дипломным проектом. Прошли годы, и с существенными доработками и изменениями не в лучшую, к сожалению, сторону, мне удалось всё же воплотить его в реальность.

И я думаю: «Чёрт, вот я глупая, могла же сразу догадаться! Это уже намного лучше: он нарисовал проект дома – ему отдали одну из квартир, и это совсем не делает его Рокфеллером, а только хорошим архитектором». Мне становится легче, и я выдыхаю:

– У тебя отличный вкус!  А что удалили из проекта в итоге?

– Как всегда, самое красивое и самое новое. Что будешь пить? – Алекс улыбается, ни на секунду не отводя взгляда, и моя голова начинает кружиться.

– Куда ж ещё–то красивее?! – искренне удивляюсь. – А что у тебя есть?

– Ну, давай посмотрим вместе: можно приготовить мохито… да, наверное, любой коктейль можно – у меня на кухне есть фрукты. Могу сходить вниз и заказать тебе чего-нибудь в баре!

– Ничего не хочу из бара, – если оставишь меня здесь наедине с совестью, вернувшись, не найдёшь. – Давай мохито?

Мы перемещаемся на кухню – такую же огромную, как и всё остальное в этом необыкновенном  жилище – и в ней интерьер оказывается ещё круче, чем в остальных помещениях. Алекс заглядывает в ящики, самостоятельно выезжающие на причудливых механизмах от одного лишь касания его руки, всё горит, светится, услужливо выползает и уползает по малейшему проявлению его желания. Он всё делает ловко и быстро, а я смотрю глазами неандертальца: красота и новизна, техничность и удобство, впечатляющая просторность и одновременно уютная лёгкость его дома произвели на меня впечатление.

– Пойдём на террасу? – предлагает с улыбкой.

– Пойдём, там красиво! – соглашаюсь.

Мы опускаемся на тёплые мраморные ступеньки, ещё сохранившие жар летнего дня, и я жадно пью, потому что, оказывается, мне очень хочется пить. Заметив это, Алекс предлагает:

– Хочешь мой?

За долю секунды я успеваю подумать о неуместности предложения и о том, что этот парень уже прикасался губами к моим, и мы даже, скорее всего, обменялись некоторым количеством бактерий. Последняя мысль, вернее соображение: «он ещё ни разу к нему не притронулся» заставляет меня ответить:

– Да, пожалуйста!

Я практически залпом выпиваю и его напиток.

Между нами виснет неловкое молчание – оба не знаем, как и что говорить, и это удивительно, потому что Алекс вряд ли в этом деле новичок. Люди с такой внешностью, как у него, приобретают пресловутый опыт очень рано и в несравнимо большем объёме, нежели прочие люди.

Я чувствую, как он смотрит на меня, и в этом созерцании обнаруживаю нечто особенное, волшебное. Меня не покидает рвущее шаблоны ощущение, что Алекс боится неловкости и промахов не меньше меня.

– Хочешь, я сделаю тебе ещё? – предлагает, глядя на мой пустой бокал.

– А где тут у тебя душ? – вопрошаю. Мои нервы на пределе, несмотря на тотальный окружающий релакс.

– В спальне, – растягивает губы в ещё более широкой улыбке.

Чёрт, есть хоть что-нибудь, что может понизить градус сексуальности этого парня? Я смотрю и смотрю на его губы, думая о том, как вообще природа смогла породить подобное? Это какой-то гипноз, потому что никогда ещё в жизни мне не хотелось целоваться так сильно.

Да… космическая дверь в спальне... и в самом деле, я видела её. С трудом поднимаюсь, но быстро оживаю и убегаю в указанном направлении, чтобы обнаружить две таких двери. Открываю первую и вижу длинный коридор с полупустыми белыми полками и вешалками, одежды очень мало, но сложена она с особой тщательностью. Ясно, это шкаф, думаю. Очень аккуратный. Распахиваю вторую и обнаруживаю что искала – душ, а вместе с ним и гигантское джакузи. Это не кабинка и не кафельный закуток, а небольшое пространство овальной формы, построенное из стеклянных блоков, полых внутри и заполненных органическими фрагментами – песок, кварц, ракушечник, цветной гранит, мрамор. Эта стена сама по себе произведение искусства, но техничность непосредственно душа превосходит рамки моего воображения.

С большим трудом мне удаётся разобраться, как включить воду так, чтобы она попадала на меня традиционным и привычным способом – сверху. Расслабляюсь под струями воды, ну или мохито, вернее, двойная его доза, наконец, подействовала на меня, иначе, если эту пружину не отпустить, вряд ли я отдалась бы совершенно чужому мне человеку, особенно осознавая вопиюще–очевидную временность своего нахождения в этой квартире и вообще в его жизни.

Мои глаза жадно впитывают его интимность – баночки с шампунями, гелями, флаконы с незнакомыми средствами мужской гигиены. Я их не только рассматриваю, но даже трогаю, и это… пугающе приятно: хочется касаться вещей, тривиально составляющих его быт, и околдовываться ещё сильнее. Хочется его узнавать, не думая о том, что будет завтра.

Sarah Blasko – All I Want

Усилием воли я закрываю глаза и подставляю лицо воде. Мне кажется, её потоки смывают с моей души все условности и ограничения, временно стирают память о семье, о ждущем дома не плохом и не хорошем муже, о скучающем сыне.

Я хочу этого, безумно хочу, потому что знаю: мне будет хорошо, а может быть, даже очень хорошо, и вряд ли жизнь ещё подарит хоть один шанс познать это. У меня уже достаточно ума, чтобы понимать истинную ценность вещей, главное – не сделать никому больно.

Внезапно я ощущаю на своей спине тёплую ладонь, медленно сползающую вниз, едва касаясь моей кожи. Замираю, прислушиваясь, затем наблюдаю такое же скольжение от плеч к запястьям. Алекс мягко берёт мою руку, медленно разворачивает  её, поднимает и целует запястье. Столько нежности и чувства в этом поцелуе, что у меня в прямом смысле кружится голова, подкашиваются ноги.

Я опускаю глаза на собственную вздымающуюся грудь, вижу тонкие струи воды, обтекающие её формы, и впервые в жизни осознаю свою красоту и сексуальность. Непоколебимая уверенность в этом неизвестно откуда вдруг  начинает наполнять меня  –  замкнутое, закомплексованное, фригидное существо. Голая и мокрая, я разворачиваюсь и прижимаюсь к Алексу, пряча лицо в изгибе его шеи. Осознание беззащитности и полной открытости перед ним, касание его одежды к моей нагой коже одновременно восхитительно и удивляет тем, как самые простые вещи способны пробуждать настолько сильные эмоции.

Алекс целует моё лицо и губы нежно, но уже страстно, я чувствую прикосновения его языка, и удивляюсь тому, что мне не противно, а сладко и голодно – настолько сексуальна эта ласка. Прихожу в себя от собственного стона, Алекс тоже останавливается, и в его глазах я вижу нетерпеливый вопрос: «Что не так?».

Я не знаю, что такое сексуальность, но, может, вот то, что сейчас видят мои глаза, это она и есть? Воспалённые мокрые губы, рвано и жадно втягивающие воздух, глаза темнее обычного, с требовательной надеждой вглядывающиеся в мои и говорящие только об одном – желании заняться любовью. И, очевидно, весь мой собственный вид просит Алекса о том же, потому что он бросается стягивать с себя прилипшую одежду.

Я  застываю в оцепенении. Оказывается, мне ничего не было известно и о мужской красоте тоже! Сотни скульпторов работали над идеальным рельефом, формами, тысячи художников создавали восхитительный оттенок кожи. Его обнажённое тело делает меня слабой, уязвимой, безвольной. Утончённое и одновременно мужественное, оно притягивает, как магнит, и опьяняет, порождая тысячи неукротимых желаний, самое первое из которых – прикоснуться.

С левой стороны, прямо под грудью, вытатуирован рисунок: замысловатое сказочное дерево, крона которого составлена из множества букв с завитушками, написанных как инициалы. Это дерево повергает меня в состояние некого транса – рука сама по себе тянется, чтобы  дотронуться, и как только это происходит, Алекс накрывает мою ладонь своей и прижимает с такой силой, что я чувствую биение его сердца под моими пальцами.

Взгляд и в нём энергия. А если таких взглядов два, и они соединены, то это – энергетическая вспышка, ядерный взрыв, пик игры человеческого разума, называемой влечением.

Наши тела соприкасаются: вначале легко, словно не решаясь на нечто большее, только знакомясь, медленно и поступательно узнавая друг друга, пока не вжимаются настолько плотно, словно нам обоим необходимо в эту секунду срастись кожей. Запах и близость его сильного тела отправляют меня в иное измерение, где пространство и время воспринимаются иначе, где стыд и стеснение растворяются желании и жажде интимной близости.

Обнимая его плечи и целуя губы, я вдруг обнаруживаю странное и необъяснимое чувство, будто вновь обретаю нечто давно утраченное, моё, знакомое мне и бесконечно важное.

Алекс поднимает меня на руки и несёт в спальню. На огромной белой кровати, утопая в пряном запахе его кожи и ванили его простыней, растворяясь в космической музыке, я впервые становлюсь его женщиной – сексуальной, возбуждающей, вдохновляющей, желанной.

Как прекрасно ощущать всё это! Я чувствую, как дышу, живу и проживаю каждое мгновение своего существования в этом мире.

Hammock – Sinking InsideYourself

Меня будит свет. Ещё рано – не больше семи утра, но солнечные лучи заливают спальню так щедро, что кажется, в ней так же светло, как и на самом солнце. Я щурюсь и не могу ни открыть глаза, ни привести свои мысли в порядок. Долго пытаюсь выстроить план действий – вариант «красивого и достойного ухода», но, то и дело, спотыкаюсь об обрывки живых и трепетных воспоминаний о прошедшей ночи, которые то стыдят, то вновь возбуждают. Наконец, аккуратно поднимаюсь и сажусь на край кровати – голая, вся в солнечном свете, щурясь и пытаясь вспомнить, где же мои вещи.

Поворачиваю голову и вижу Алекса: его бёдра укрыты,  но живот обнажён – совершенно плоский, смуглый, с тонкой кожей, которая нежно двигается вместе с дыханием, а если присмотреться, то и едва заметно вздрагивает с каждым ударом его сердца.  На нём, в нижней его части, есть волосы, и у них только одно предназначение – своей ровной линией увлечь женский взор туда, где всё скрыто белой тканью. И Слава Богу, потому что мне давно уже пора домой.

«Конечно, они в ванной. Мои вещи» – вспоминаю. И едва успеваю тихонько туда скользнуть, чтобы потом, как кошка, мягкими бесшумными лапками направиться к выходу, как меня ловят за руку:

– Хочешь сбежать? А кофе? А душ? – Алекс улыбается открыто, как ребёнок, и силится открыть глаза, приподнимаясь на локте, но яркий свет не даёт ему распахнуть глаза как следует. Он такой смешной и бесконечно красивый в этом свете, полунагой, беспомощно ослеплённый, но чуткий и нежный. Я чувствую, ощущаю каждой своей клеткой, как меня накрывает всё больше и больше, и это к моему величайшему сожалению, не только волна вожделения: моё сердце колотится так сильно, что я боюсь быть услышанной.

НЕЛЬЗЯ ВЛЮБЛЯТЬСЯ.

Нельзя.

– Прими пока душ. А я кофе сварю, консьерж обещал горячие булочки нам принести, – мягко целует и шепчет в мои губы.

Разумеется, душ я приняла не одна. Очевидно, варка кофе оказалась не слишком увлекательным занятием, потому что не успела я разобраться с душем, как уверенная мужская рука уже нажимала на нужные кнопки. Внезапно нас со всех сторон и чуть ли не из–под земли окатило холодными струями, заставив меня визжать от неожиданности, и Алекс со смехом сообщил, что это «утренний душ».  Вода становилась тёплой, а его поцелуи жаркими и страстными.

Потом мы пили невероятно вкусный кофе с горячими воздушными круассанами и мёдом. Алекс всё время улыбался и целовал мои губы, светясь счастьем, что совершено не было похоже на разовую встречу. Но меня удивляло другое – то количество нежности, которое в нём было. Безграничное, бесконечное, оно никак не вязалось с его мужественностью, в чём–то даже слегка брутальной внешностью, с его уверенной силой и харизмой, уникальной способностью покорять всё и вся. Неординарная для мужской натуры мягкость максимально приближала его к существу, наделённому женской природой, и именно эта контрастность покоряла в нём больше всего. Казалось, он вовсе не был обременён гордостью за свои успехи, в нём не обнаруживалось и следа завышенной самооценки, самомнения, обязанного родиться в силу обладания настолько броской и влекущей внешностью, удачливостью, так щедро балующей его в жизни.

Весь день мой мозг парит в туманности Андромеды, я ни на чём не могу сосредоточиться. Суп варится часа три, почта так и не была проверена, хоть и открывалась раз пять. Буквы не складываются в слова, а слова в предложения, веки опускаются сами собой, чтобы дать волю воспоминаниям.  Алёша, как всегда, ноет и ноет, требуя внимания, а мне так нужно побыть наедине с собой! Так хочется жить для себя, быть самой собой, мечтать, наслаждаться своими эмоциями, ощущениями.

Но, к сожалению, должность мамы не подразумевает выходных и отпусков, и около пяти вечера, как только спадает жара, мы с Алёшей выходим в парк. Неожиданно я получаю сообщение со смайликом – он улыбается. За ним ещё и ещё: смайлики строят мне рожицы. Выждав около часа и пересмотрев все его эмотиконы, я пишу:

«А словами слабо?»

«Нет!  Когда я тебя увижу?»

«Когда ты хочешь?»

«Сейчас. Нет, секунду назад. Нет, вечность назад!»

«Ммм... То есть, я уже в прошлом?»

– Только краешком, остальная часть тебя вся в будущем, на все 99,99%  – улыбается, растянув свои красивые губы до ушей.

Я даже не охаю от неожиданности – привыкла к таким внезапным появлениям этого странного, похожего на инопланетянина парня.

Nuovo Inizio A Neuköll Dardust

Август, мы лежим на зелёной лужайке в парке, вечернее солнце мягко согревает нас, и только едва ощутимый ветер напоминает о приближении сентября. Алёша не слезает с Алекса, они борются, и не ясно, кто из них получает больше удовольствия, а я мучаюсь от тянущей боли моего предательства. Совесть не даёт мне покоя, но эта картина, где чужой дядя лучше родного отца, смешивает уровни моего восприятия, и я уже не понимаю, что хорошо, а что плохо, где добро и где зло. Наконец, сыну надоедает эта суперактивная игра, и он убегает на качели. Алекс лежит в изнеможении  на траве и смотрит на меня, а я… я уже давно не могу оторвать от него своих глаз.

Боюсь, он поймёт, как сильно мне нравится, стараюсь напустить больше безразличия  и тут же придумываю тему для разговора:

– Слушай, я же почти ничего не знаю о тебе!

– Как и я о тебе, – игриво щурится.

– Нам нужен блиц–опрос – это самый простой и быстрый способ составить представление о человеке!

– Спрашивай, – Алекс приподнимается на локте, готовясь к обстрелу моими вопросами.

– Твой любимый цвет?

– Коричневый.

– Мой тоже коричневый! Шоколадный! – я искренне воодушевляюсь, а мой любовник смотрит на меня, слегка улыбаясь, и едва заметно кивает головой, будто мысленно ставит галочку в невидимом списке.

–  Твоя любимая музыка? – уже с азартом спрашиваю я.

–  Музыка из фильма про собаку Хатико.

– Мы смотрели Хатико, но я не помню мелодию, надо будет послушать, – обещаю ему.

– Твоя любимая музыка?

– Всё, что красиво, нежно и не слишком печально. Кое–что из классики, саундтреки к фильмам тоже люблю, ну и, как водится, все песни из советского кино!

– Почему «как водится»?

– Все, кто родился и вырос в СССР, обожают советские фильмы и музыку к ним. Тебе этого не понять!

Он смеётся, потом говорит:

– Почему же не понять, мне тоже нравятся советские фильмы. Особенно про Д`Артаньяна и мушкетёров.

– Ты шутишь? – ушам своим не верю.

– Нет, – Алекс улыбается так широко, что от его улыбки тепла больше, чем от вечернего солнца.

– Это же мой любимый фильм! – восклицаю. – Обожаю его с детства и все песни знаю наизусть!

Алекс вновь едва заметно кивает – ещё один уровень пройден.

– Любимый фильм? – снова спрашиваю.

– Ну… многие! «Звёздные войны», «Назад в будущее», «Контакт» и всё, что связано с космической темой, много ещё других.

Теперь уже я мысленно ставлю галочки, ведь «Контакт» давно претендует на первое место в моём рейтинге вместо мушкетёров, а космическая тема – самая любимая моя тема и в кино, и в литературе!

Это сходство вкусов уже не смешит, оно пугает. А Алекс смотрит в самую глубину меня, и мне кажется, что скрыть от него ничего нельзя, практически невозможно. Я отворачиваюсь и тихо говорю:

– И что,  Порше твоя любимая марка машины?

– Да, – улыбается. – Но, я думаю, не сложно было догадаться, раз уж я на ней езжу. Твоя какая?

– Тоже  Порше, – тихонько признаюсь и уже не верю, что существует нечто, в чём наши вкусы разойдутся.

– Что ты любишь больше всего? – спрашивает он.

– Чёрный шоколад и кофе. А ты?

– А я люблю смотреть на тебя и целовать твои губы…

Глава 5. Второе свидание

Алекс нежный любовник, наверное, самый нежный и искусный на земле. Он знает толк в ласках, даже эксперт в них.  Его губы тихо шепнут на ушко именно те слова, которые вы всю жизнь жаждали услышать, его руки окажутся настолько талантливыми и умелыми, что вы в изнеможении будете готовы отдаться ему, но ведь это только начало! После будут поцелуи, некрепкие объятия, ведь он никогда не обнимет крепко – заставляет желать себя, хотеть больше, ещё и ещё.

Наше второе свидание случилось через пять дней. В тот раз я здорово поссорилась с сестрой, оставляя ей Алёшу на ночь с просьбой прикрыть меня. Мы договорились, что это будет последний раз, и я порву с порочной связью, но для меня это был лишь временный компромисс, поскольку, конечно же, я не собиралась этого делать.

Алекс привёз меня в свою квартиру поздно, уже смеркалось. На этот раз неловкости было уже меньше... у него, а я по–прежнему мучилась от дискомфорта. Главным образом потому, что к этому моменту уже вовсю бесновалось то, что должно было быть моей совестью. Но не только, теперь меня ещё и всерьёз заботило, что обо мне подумает сам Алекс. И в прошлый раз, и теперь я согласилась поехать к нему сразу же, как только он меня позвал, и это в корне противоречило моим принципам. Ночь, проведённая с ним, до такой степени мне понравилась, что я не могла ни о чём другом думать, кроме как о возможности повторения этого «Чуда».

Susie suh–robot Koch here with me

Алекс смотрит в глаза долго, так долго и так глубоко, будто хочет загипнотизировать, но я знаю, что это не так – это всего лишь способ коммуникации, он так настраивает меня на одну с собой волну. И эта его улыбка, которая лишь «слегка», и не улыбка даже, а нечто воздушное, лёгкое, как семена одуванчика, делает его не похожим на просто человека, мужчину, а кем-то необыкновенным, отличающимся от нас, всех остальных.

– Когда у тебя были… месячные? – тихо спрашивает.

Мои глаза, по–видимому, слишком сильно распахиваются от шока и удивления, в которые повергает меня подобный вопрос, потому что Алекс тут же добавляет:

– Мне нужно знать, что делать дальше…

– Сегодня можно… – соображаю.

– Хорошо, – мягко улыбается. – И ты не бойся меня, ладно? Я полностью здоров, убедился в этом прежде, чем прикоснуться к тебе.

Я думаю: «Господи! Что он говорит? Прежде, чем прикоснуться… ко мне?!», а Алекс тем временем медленно укладывает меня  на постель, каждое его движение пронизано грацией и волшебной медлительностью, соткано из намёков и едва ощутимых прикосновений.

Его руки – колыбель для неискушённой женщины, и я покоряюсь, просто следую за ним в этом странном и ни на что не похожем танце.

Моя голова покоится на его согнутой левой руке, а он, тем временем, исследует меня: большой палец, нежно коснувшись кожи за ухом, неспешно ведёт непрерывную линию, повторяя контур моего лица,  добирается до подбородка и скользит вниз, к шее, обхватывая её уже всей ладонью.

Я чувствую тепло и силу этой мужской руки, странно будоражащий микс страха, полного доверия, осознания собственной уязвимости и подчинения.

Его взгляд прикован к движениям собственных пальцев, а в нём –  жадный интерес ко всякому моему изгибу. Он повторяет линии моих бровей, носа, скул, губ, и эти исследующие ласки растапливают меня, я уже не помню о стыде, скованности, его вопросе.

Deep In you TAWk

Алекс смотрит на мои губы, и я буквально вижу, как его зрачки расширяются, делая взгляд темнее, тяжелее, дыхание учащается, его собственные губы инстинктивно раскрываются. Он целует меня, но не страстно, а нежно, едва касаясь, только трогает губами, я едва ощущаю его дыхание – оно пока сдержанное, почти неуловимое. Его поцелуи стекают по моей щеке к шее, блуждают по коже, они словно бабочки порхают с места на место, и я уже ощущаю всем телом волну, растекающуюся из точки, сосредоточенной где–то внизу живота.

Алекс это чувствует, неожиданно останавливается и смотрит в глаза, изучая реакцию. Кончики его пальцев  медленно, неспешно проводят линию по внутренней стороне моих бёдер от колен и выше, и мои ноги будто существуют отдельно от моей воли – сгибаются в коленях и норовят раздвинуться, однако я всё ещё в состоянии их контролировать.

Внезапно я слышу:

– Когда будешь готова принять меня, просто скажи «Алекс»…

Согласно киваю, потому что, кажется, у меня парализовало язык, и думаю о том, смогу ли произнести эти пять звуков вообще.

А  Алекс, тем временем, продолжает свои ласки; они едва ощутимы и именно по этой причине так волнующи – он будто дразнит меня, совершая с моей фригидностью немыслимое: я чувствую, как моя сексуальность появляется на свет, вот она, кажется, уже протёрла глаза и пока не может понять, где находится, и что с ней происходит. Мой разум возмущён, он не согласен, протестует попытками удержать мои бёдра на месте и желательно в сомкнутом состоянии, но, похоже, ему не выиграть этой войны.

Таких острых эмоций, настолько сильного сексуального желания я ещё никогда не испытывала, а ведь этот парень ничего особенного не сделал – он всего лишь меня касается, причём так, будто это и не прикосновения вовсе, а лишь мои мечты о них.

Мой любовник вновь останавливается, изучает, и этот его взгляд я не в состоянии вынести, закрываю глаза и шепчу «Алекс, и он делает то, о чём я попросила, причём в таком немыслимо растапливающем темпе, именно моём ритме, что мне кажется, слаще этого ничего и нет на свете.

Всё позади. Я пытаюсь прийти в себя, усилием воли призываю сознание вернуться в моё грешное тело, сердце вот–вот выпрыгнет из груди, и это не удивительно после того, что я только что испытала. У меня впервые появляется мысль о том, как же нам повезло быть видом, способным получать удовольствие от секса. Потому что это нечто невероятное.

Открываю глаза и обнаруживаю Алекса. Он выжидающе смотрит на меня, словно ждёт возвращения способности внимать:

– Ещё?

Конечно, нет! Приличные девушки скромно удаляются после такого чрезмерно бурного свидетельства позорно–похотливой сущности. Я открываю рот, чтобы произнести уверенное и безапелляционное «НЕТ», но мой рот почему–то выдаёт:

– Да!

Клянусь, я не понимаю, как это произошло!

Banks – Waiting game

Алекс на этот раз улыбается чуть более чем слегка, приближается и целует с чувством, прижимаясь своими губами так плотно, что боюсь, эта волна сейчас опять накатит и вот–вот затмит мой размякший ещё после предыдущего сеанса разум.  Внезапно он отрывается и снова ищет мои глаза. Его карий взгляд настолько глубок, что я тону в нём, погружаюсь на самое  дно. Алекс долго не отводит его, и когда я ощущаю нечто похожее  на невесомость, его губы вновь терзают мою шею, и это уже не прикосновения, а нежнейшие ласки.

Жажда соития вновь накатывает на меня, и я зову его:

– Алекс!

Однако он, подозрительно улыбаясь и не поднимая головы, отвечает:

– Ещё рано…

Его губы спускаются ниже, ласкают плечи, руки, целуют живот, затем возвращаются к моей груди. Он ещё не трогал её ни разу и, кажется, даже не смотрел. Теперь же его нежный рот совершает нечто невообразимое…  Мои ощущения настолько фееричны, что я всерьёз боюсь не успеть закричать «Алекс», но он об этом уже знает и делает то, о чём я только успела подумать, и на этот раз более страстно и чуть более интенсивно. Эти его толчки невыразимо желанны, я не просто испытываю потребность в них, а как будто задыхаюсь, изнурённая нехваткой кислорода, и он даёт мне его – ещё и ещё.

Моё сознание не желает ко мне возвращаться: я в полной, абсолютной прострации и с большим… нет, с огромным трудом пытаюсь сосредоточиться.  Наконец, мне это удаётся, я снова вижу его глаза, лукавые, довольные, почти триумфальные, и слышу тот же вопрос:

– Ещё?

– Да!

Боже мой, кто это с ним разговаривает? И почему голос так похож на мой?

Сексуальный Бог поднимается, запрокинув немного голову назад в своей уникальной манере – его движения так плавны, что сами по себе сводят с ума. Моя рука в его руке, и он не ведёт, а именно увлекает меня за собой. Мы направляемся в душ, но мои ноги едва слушаются.

Тёплая вода быстро приводит меня в чувство, я начинаю трезво смотреть на мир вокруг и… снова вижу его тело. Боже… как? Как ты смог создать подобное?  Зачем этот парень показывает мне его? Разве он не знает, что делает со мной это созерцание, мне уже не нужны будут его ласки, я уже и так в том состоянии, когда достаточно только видеть, чтобы быть на грани!

Алекс вновь заглядывает в мои глаза, пользуясь моментом, пока со мной ещё можно контактировать, пока я вменяема. Небольшим движением своей кисти, лишь намёком на него он разворачивает меня лицом к стене и делает это так легко, что я ощущаю себя воздушным шариком в его руках, лёгким, почти невесомым и таким податливым, понимающим все его призывы, отзывающимся на все повеления.

Тем же едва уловимым жестом его рука убирает мои волосы на бок, обнажив затылок, затем проводит всей ладонью по спине. Я чувствую его горячее дыхание на затылке и не пойму, что происходит: это настолько приятно, что я всерьёз задаюсь вопросом, что там у меня? Я пока ещё в состоянии думать, но это ненадолго, потому что безжалостные мужские губы и язык уже терзают это место, и по моей коже бисером рассыпается неизведанное до этого момента чувство – что–то вроде покалывания, но пропитанного  невероятным сексуальным возбуждением. Мне бесконечно хорошо и хочется забыться в этом ощущении навеки, но я сегодня не я, а всего лишь моё тело, и оно требует главного, причём  почему–то моим голосом – стонет «Алекс!» и получает желаемое:

– Обопрись на мои руки, – тихо просит мой любовник, но я медлю, потому что очень туго соображаю, и смысл его послания доходит до меня с превеликим трудом.

– Не бойся, тебе понравится, я обещаю!

И, очевидно, уже не возлагая надежд на мою понятливость, он делает всё сам: поднимает мои руки, укладывает их на свои, упирается в стену и приподнимает меня, совершая, наконец, то, о чём я его просила. И… Я не знаю, куда он там попадает, возможно, в ту самую мифическую точку G, а может быть я просто уже в полнейшем опьянении от ласк этого невероятно опытного и нежного мужчины, но вот ТАК хорошо мне ещё не было. Мне кажется, что я и не человек вовсе из плоти и крови, а бешеный сгусток энергии, рассекающий пространство, разрывающий его на куски, разбивающий на осколки.  Мне даже сложно отличить конечную точку от того, что было до неё – это безудержный поток мощных сладких волн, накатывающих одна за другой.

Passion Pit – Constant Conversation (St. Lucia Remix)

Долго не могу прийти в себя и смутно припоминаю, как Алекс буквально поймал моё обессилевшее тело, норовившее рухнуть на белый мраморный пол, затем его объятия и поцелуи.  Как очутилась в постели, не помню – там провал, наверное, это он отнёс меня.

Как только мне удаётся осознать себя в реальности, я мучительно пытаюсь сообразить, что это вообще было? Не сразу, а очень существенное время спустя нахожу глазами Алекса – он вытянулся рядом, уложив голову на руку, и с наисладчайшей улыбкой созерцает моё пробуждение. Едва мой осознанный взгляд касается его лица, он снова произносит это слово:

– Ещё?

И я не знаю, что за сволочь ему отвечает:

– Да!

К этому моменту я уже ослабла настолько, что мне едва хватает сил понимать его.

Алекс по своему обыкновению улыбается, но на этот раз с оттенком таинственности, затем встаёт и уходит. В комнате уже почти совсем темно, и я действительно с трудом соображаю. Мне мерещится, будто я не проживаю быстротечные секунды в этой спальне, а плыву по реке тишины и умиротворения, эйфории, полузабытья и счастья, именно счастья – всепоглощающего, бесконечного.

В моём размякшем от наслаждений мозгу витает лишь одна мысль:   «Господи, как это прекрасно! Как же это прекрасно!.. как… прекрасно…».

Трезвость рассуждений понемногу (хоть и очень медленно) возвращается, и я задаюсь вопросом: «Где он?». Прислушиваюсь: из кухни доносится едва уловимый стук ножа, разрезающего нечто твёрдое на стеклянной разделочной доске.

Я думаю: как хорошо, что темно, теперь он не сможет меня видеть, и мне будет не так стыдно смотреть в его глаза. Да, теперь мне очень стыдно за то, как бурно реагировала на его ласки, и за все, чёрт возьми, «Да», которые и не мои вовсе! Я не знаю, кто это с ним разговаривал, но точно не я, и плевать, что это был мой голос, всё равно не я!

Вдруг вижу Алекса: он расхаживает по квартире совершенно голым с этой своей невыносимой грацией и плавностью, и его бесстыдность в плане наготы, эта свобода, она тоже сводит меня с ума.  Это просто невероятно! Я – всю жизнь «зажатая пружина» –  которой чтобы расслабиться нужно проделать огромную работу над собой, совершить титанический труд, для которой такое простое явление как «оргазм»  – это нечто в подарочной упаковке, которое случается с четверга на пятницу  в  маков день. И вот она я, прихожу в экстаз от созерцания чужого мужчины, поражающего меня своей уверенностью и свободой от всего: предрассудков, рамок, стыда, зажатости, пределов и ограничений. Алекс абсолютно раскован, и у меня возникает чувство, будто он живёт в совершеннейшей, полнейшей гармонии с самим собой, своим телом и всем окружающим его миром.

Вскоре мой любовник появляется в спальне: в руках его свечи –  некоторые из них уже горят – он расставляет их на полу и у нашего изголовья, другие зажигает друг о дружку. Их так много, что в комнате снова светло, и карие глаза смогут опять без труда меня изучать.

От огорчения я прячусь под простынёй, лихорадочно придумывая, как бы мне отказаться от этого «Да», сказанного, повторяю, и не мною вовсе! Нет, не то, что бы я не хочу, я хочу и даже очень, особенно, учитывая тот факт, что если до сих пор всё было по нарастающей, то что же ждёт меня впереди? Господи, страшно  представить!

Мне до безумия стыдно, ведь этот парень уже, наверное, подумал, что я ни разу не удовлетворённая, остервенелая, до нельзя развратная женщина! А ведь это не правда,  вовсе не правда, всё у меня хорошо! Ну, честное слово! Захотелось мне новых ощущений, в конце концов, у всех же есть определённая доля порочности?

Алекс возвращается в спальню, а я ещё не придумала, как отказаться от продолжения, и у меня уже, если честно, нет надежд на свой разум, поэтому я просто сдаюсь.

Ta–Ku – I Miss You (Tommy Jacob Remix)

А он смотрит на меня ласково, кажется даже, всё понимает, но обратного пути нет, ведь я сказала «Да».

В его руках огромное блюдо с заботливо почищенными и порезанными фруктами, он ставит его на пол, ложится рядом со мной, целует в губы, и с этим поцелуем я получаю глоток отличного вина, напоминающего нежнейшие полусладкие белые вина вроде Chardonnay, но я знаю, это нечто не той ценовой категории, ведь вкус немыслимый.

– Хочешь ещё? – спрашивает голосом, каким говорят, наверное, только Боги Олимпа.

– Нет, – отвечаю, вино и впрямь волшебное, но мой мозг уже запрограммирован только на «Нет» –  я наладила с ним связь, наконец, и за ещё одно любое «Да» будут репрессии! Жёсткие!

– Тогда тебе придётся меня накормить, – сообщает, сощурившись, – я совсем выбился из сил!

С этими словами мой сексуальный Бог поднимает блюдо на постель, аккуратно берёт кусочек фрукта и даёт мне. После этого прижимается губами и забирает его ловким движением своего языка, буквально смахнув так, что я даже толком ничего не почувствовала, но от этого деяния впала в самый натуральный экстаз.

Мне приходится кормить его таким образом довольно долго, при этом я и сама умудряюсь насытиться, но к концу ужина, моё тело уже пылает нечеловеческой страстью. Вроде бы ничего особенного, но то, что он принимает пищу из моего рта, это слияние губами и языками, совместное питание окончательно взламывает последние оставшиеся мои замки.

Всё это время Алекс смотрит на мой рот, и это не просто взгляд –  на моих глазах разгорается и разогревается его желание, я понимаю, что его возбуждают мои губы и, вероятно, мой язык тоже, и это знание  творит со мной невообразимые вещи: какие–то неизвестные ранее энергетические потоки циркулируют в моём теле, разнося по венам, клеткам, атомам то самое желание, о котором так много говорят и пишут, но о котором я и понятия не имела до сих пор.

Мои руки, похоже, тоже восстали против меня – они обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосах. Боже, его волосы… Их запах и мягкость сводят с ума, и я не могу перебороть желание сжимать их, снова и снова пропускать между своих пальцев. Мне отчаянно хочется потянуть его за них, но я, конечно же, не смею.

Алекс мягко убирает мои руки, заводит их за мою же голову: у него иные планы. Похоже, на этот раз, он намеревается получить удовольствие сам и каким образом! Он меня нюхает! Я ощущаю нежность его губ и дыхания у себя на шее – Алекс целует и одновременно втягивает носом запах моих волос на затылке, его язык ласкает кожу на моей шее и не только на ней так нахально и так сладко!  Внезапно он отрывается и уже через мгновение целует моё запястье, причём делает это довольно долго, словно специально медлит, дразня меня. Его губы и язык скользят по тыльной стороне моей руки к локтю и выше, и когда касаются подмышки, он делает глубокий жадный вдох… и тихо, коротко, но всё-таки стонет.

Всё во мне замирает. Затихает, прислушиваясь к сладкой вязкой патоке, растекающейся по венам из точки внизу моего живота. И чем больше поцелуев, тем горячее во мне её реки.

Насытившись, Алекс с очевидным усилием отрывается от не самого моего изысканного места. Глаза его чёрные, как Космос, а сам он почти задыхается. В какой–то миг мне даже кажется, что этот парень вот–вот развернёт меня в мою самую нелюбимую позу и просто изнасилует. Но нет, очень скоро его взгляд проясняется, но на этот раз не изучает, а буквально смакует меня глазами.

Алекс целует меня… всю. И это уже совсем другие поцелуи – они для него: глубокие, жаркие, жадные. Мне всё время кажется, что ему не хватает воздуха – так рвано и глубоко он дышит. И только в этот момент я осознаю, насколько необыкновенный и страстный любовник этот невероятный Алекс.

Я зову его, но он и не думает меня слушать – он ещё не получил «своего». «Своё» это то, что я терпеть не могу. И это то, что у меня между ног.  Он хотел познать это и сделал, причём до такой степени  потрясающе, что мне не нужно уже кричать «Алекс», всё и так уже случилось. Но зря я рассчитывала, что он отстанет – нет, Алекс продолжает в том же духе до тех пор, пока я снова не стону его имя. И только теперь он слушает и… насыщается по полной программе, иначе не назовёшь.  Похоже, мой любовник долго терпел, ублажая меня – такой горячности и ненасытности я от него не ожидала.

В общем, невозможное возможно, как выясняется. Пять оргазмов подряд! Для меня это даже не рекорд, это нечто из области фантастики. А ведь я была уверена в том, что устроена не так, как все нормальные люди, что что–то не срослось в моём мозгу, ну или… не в мозгу. Я старалась  исправиться, читала литературу, хотела уже сходить к сексологу. Выходит, всё со мной в порядке? И просто не было достойного маэстро, способного извлечь из меня музыку чувственных наслаждений?

Когда я в очередной раз прихожу в себя, совершенно уже опустошённая, к своему удивлению обнаруживаю его довольное лицо с тем же вопросом, но на этот раз мне уже хватает ума ответить целомудренное «Нет». Алекс ласково целует, уже совершенно не тем способом, каким делал это раньше, обнимает, и мы оба проваливаемся в сон, почти как супруги.

Tom Odell – Another Love (Zwette Edit)

Утром меня будят странные манипуляции с моими руками, я открываю глаза и вижу Алекса, целующего мои пальцы.

– Что ты делаешь? – удивлённо спрашиваю.

– Целую твои пальцы.

– Почему пальцы?

– Потому что в них больше всего нервных окончаний. Потому что мне нужно разбудить тебя. Потому что твой кофе уже остыл, и потому, что я должен бежать на встречу. Я оставил тебе записку и ключи, но подумал, что не могу уйти, не попрощавшись, и вот я прощаюсь… – и я получаю долгий томный поцелуй в губы.

Просыпаюсь окончательно и вижу, что Алекс, стоящий на коленях у кровати,  одет в серо–бирюзовую футболку и трикотажные штаны – это, очевидно, его домашняя одежда, и выглядит он в ней очень трогательно: контраст сексуальности и этой обыденности рождают в моём сердце необъяснимое тепло.

– Сколько ещё у тебя есть времени? – интересуюсь.

– Полчаса где–то, – мурлычет, спрятав нос и губы в моей ладони, прикрыв веки от переполняющей его нежности.

– Тогда я успею в душ. Я быстро! – стараюсь вернуть его в реальность.

– Не спеши, побудь ещё… – просит. – Может, я быстро закончу с этой встречей,  дождёшься меня? – его голос так ласков, так мягок, что мне и в самом деле теперь совсем не хочется уходить.

– Нет, мне нужно домой.

– Да, конечно, – глаза его грустнеют.

– Подбросишь меня до центра?

– Я отвезу тебя домой, потом поеду на встречу.

– Успеешь?

– Подождут, – строго отвечает и снова целует мои пальцы, глядя при этом в глаза.

Я улыбаюсь ему, и его настроение поднимается.

Выхожу из душа и вижу Алекса в тёмно–синем костюме в едва заметную тонкую полоску, белая рубашка с раскрытым воротом делает его ещё более мужественным, его чёрные беспорядочно вьющиеся локоны слегка приглажены, и выглядит он исключительно по–деловому.

– Ты похож на директора, – говорю.

– Кажется, именно им я и собираюсь стать, если сегодняшняя встреча пройдёт гладко! –  заявляет, широко улыбаясь, затем уверенно приближается ко мне и нежно целует в губы, зарывается носом в моих волосах, сладко вдыхая их запах.

Тот день и в самом деле имел огромное значение в его карьере: именно он стал стартом его стремительного, почти вертикального полёта в бизнес–пространстве. Но узнаю я об этом лишь многие годы спустя.

ГЛАВА 6. Открытие

Вот вам простейший тест на влюблённость: если, проведя четыре-пять часов без вашей любовницы, вы начинаете по ней скучать, значит, вы не влюблены — иначе десяти минут разлуки хватило бы, чтобы ваша жизнь стала абсолютно невыносимой.

Фредерик Бегбедер

Мы встречаемся так часто, как это только возможно, почти проживаем те месяцы вместе. Я использую все мыслимые и немыслимые предлоги, чтобы проводить ночи с любовником, а родители и старшая сестра методично давят, требуя всё это прекратить – о моём увлечении уже знают все, кроме мужа. О чём он только думает, неизвестно. Похоже, наше взаимное отсутствие интереса друг к другу скрыло нескрываемое, спрятало его под толстым слоем безразличия.

Мой муж Артём – игрок. Нет, к счастью, не азартный: он живёт в виртуальном мире. Все его помыслы и устремления ограничены рамками компьютерной игры под названием Lineage II, в которую он играет всю ночь, а потом спит до обеда. Дома у него нервная и злая жена, ребёнок с проблемами, требующий внимания и заботы, а в виртуальном мире он  предводитель клана в белых доспехах. Но и это ещё не всё: у него также имеется виртуальная жена, и они даже сыграли в своём нереальном мире свадьбу. Самое смешное то, что за пышногрудой нимфой вполне может скрываться лысый дядька из какого-нибудь Устьпендюйска.

Но,  невзирая на все мои претензии и обиды на мужа, угрызения совести мучают жёстко. Я не могу смотреть ему в глаза, говорить с ним. В каждом его слове, фразе ловлю намёк на то, что он обо всём знает. Ожидание приближающейся катастрофы сжимает меня, словно тисками, и не отпускает. Но Артём ни о чём даже не подозревает, и мы не баловали наше брачное ложе интимом месяцами – так повелось давно, появление в моей жизни Алекса было не причиной, а скорее следствием.

Алекс, Алекс, Алекс…   – мужчина, созданный из нежности и пылкости. Он осыпает меня поцелуями, словно благословениями, его объятия наполняют энергией, теплом, счастьем.

Но слово «любовь» не звучит между нами ни разу. Ни одного.

Отношения с Алексом строились исключительно на сексе. По крайней мере, тогда это выглядело именно так. Наши первые совместные ночи были восхитительными, но далеко не лучшими. Спустя пару недель он стал проявлять изобретательность, и очень скоро я поняла, что мой любовник – профессионал в этом хитром деле или даже виртуоз. Страшно было думать о том, что позволило ему достичь таких высот в подобном искусстве. Однажды я решила, что пора предвосхитить его дальнейшие продвижения и предупредила:

– Мои пределы уже достигнуты. Дальше нельзя! Тебе придётся найти кого-нибудь более раскрепощённого для таких… вещей.

И вот тут он посмотрел на меня как-то очень странно, настолько серьёзно, что мне стало не по себе. Я ещё ни о чём не думала, но нечто глубоко скрытое в моём подсознании почувствовало это каждым своим фибром: это было впервые  –  впервые стала допустимой мысль о том, что его интересует не только секс.

Да! Я ханжа и циник. Но в своё оправдание могу с чистой совестью сказать, что не всегда была такой – жизнь поработала над моей огранкой. Зачем я пошла к Алексу в самый первый раз? За сексом? За ним, но скорее из любопытства, нежели из желания. В то время я и понятия не имела, каково это «хотеть секса» – только в теории. Чего я действительно хотела, так это посмотреть на этого жеребца без одежды и узнать, возможно ли в постели что–то иное, чем то, что я уже знала, то есть, почти ничего.

Оказалось, что возможно. И это самое «возможно» откроет мне целый мир: замечательный, сказочный, потрясающий.  Теперь я парила по жизни, а не ломилась по ней ледоколом, и за всеми этими переживаниями далеко не сразу поняла, что Алекс давал мне гораздо больше, чем феерический секс, и это «большее» ёмко умещалось в одном невесомом слове «ласка». Он не жалел нежности, окутывал теплом и не только во время секса, но и после него, без него – когда мы просто встречались мимолётом выпить капучино в кофейне после моей йоги или намеренно пересекали свои пути и графики в одной городской суетливой точке. Не сразу, но осознание того, что я бегаю к нему не за сексом, всё-таки пришло: меня, оказывается, все эти годы мучил не сексуальный голод, а жажда любви и ласки.

Как бы ни было мне больно это признавать, но «пирожное» давным-давно превзошло себя, и те супружеские проблемы, которые успешно игнорировались мною на протяжении последней пары лет, явственно обнажились: не было у меня тепла и мужней ласки, и секса не было, но без последнего я и не страдала, а вот без первых двух пунктов оказалось куда сложнее. Ох, как сложно!

Осознавая всю низость своего падения, я с ужасом обнаруживаю, что теплею, оттаиваю и начинаю издавать ароматы, а в серо–белых графических тонах моего восприятия стали появляться краски с преобладанием розового и голубого.

Физиология

Этот фрагмент пишу одним из последних, поскольку в силу своей бесконечной зажатости и стыдливости  до самого конца не решалась завести об этом речь, но, в конце концов, картина не будет достаточно полной без именно этой детали.  Гораздо легче даже написать о том, как всё было в первый раз, во второй, сразу после того–то или прямо перед тем-то, но совсем сложно говорить о физиологии.

Люди выбирают друг друга по велению сердца, которое (веление, а не сердце) наука уже успела разложить на гормоны и аминокислоты, под влиянием коих и принимаются романтические решения. Иными словами, всем процессом руководит химия. Психологи же утверждают, что в основе любовных отношений лежит психологическая совместимость. Однако есть также ныне официально признанная наука сексология, которая несёт нам просветление в вопросах физиологии акта любви.

Как часто или же задумывались ли вы вообще когда-нибудь, какую роль в отношениях играет физическая совместимость?

Когда-то очень давно, как раз в то самое время, когда в наших с Артёмом отношениях назрел, наконец, интим, но ещё до его свершения и до шокирующего известия о том, что я беременна, мой будущий муж, который, как и все юноши, проявлял гораздо больший интерес к исследованию темы секса, поведал мне о том, что, оказывается, внутреннее устройство женщины с течением времени подстраивается под внешний инструмент мужчины, создавая в итоге идеальную пару. Но, на это требуется определённое время, поэтому только у верных друг другу партнёров, сохраняющих долговременные отношения (читай супружеские), возможна полная гармония в сексе и защита от проблем, связанных со здоровьем.

Я подумала: «Ого, как много он знает!», но не догадалась, что это была элементарная подготовка. Высоченный – почти под два метра ростом –  Артём, сложенный скорее мужественно, нежели астенически, был в том самом интимном месте большим – гораздо больше, чем следовало бы. Зная об этом, ведь мальчики всегда интересуются размерами, он стремился меня подготовить и сгладить, таким образом, возможные недоразумения. Конечно, теперь я понимаю, что он старался и в самом процессе, но мне всё равно было больно, особенно в первый раз, ведь в определённые моменты накала мужчины теряют контроль над собой, и им хочется большего, хотя вернее тут будет сказать «более глубокого». С течением времени конечно же, как он и говорил, ситуация улучшалась, а после рождения сына так и вообще боль пропала и я, наконец, могла расслабиться, но только в одной единственной классической позе, потому что во всех остальных мне по–прежнему было больно. Не трагично, но больно, а страх и ожидание этой потенциальной боли никогда не давали мне возможности понять и познать всю магию полноценного секса.

Мысль о физиологии посетила меня совершенно внезапно где–то уже после пятого свидания с Алексом: он исключительно мне подходил. Более того, если учитывать те ощущения, которые дарил мне его «орган» – а это  райское пение птиц, порхание бабочек, журчание живительного ручья и невесомая звёздная пыль – он был создан для меня, лично для меня и в любой позе. Как бы этот парень не вертел меня, ощущения всегда простирались в диапазоне «невероятно, непревзойдённо, фантастически, феерически и незабываемо приятно».

Хотя мне и тяжело говорить на эту тему, не буду ханжой и признаю: он был поменьше, вероятно, но при этом именно такой, какой мог бы доставить мне максимум удовольствия. Не стану скрывать, я пыталась их сравнить и понять, чем же они отличаются, и это было не так трудно, ведь Алекс совершенно бесстыдно мог расхаживать по своей квартире, в чём мать родила. Да он вообще никогда не стремился прикрываться – настолько был уверен в собственной неотразимости. И вот визуально я никаких отличий не заметила: то ли у него был какой–то особый секрет по пользованию этим инструментом, то ли он действительно был меньше на ту самую малость, которую глазами и не увидишь.

Но факт остаётся фактом: в плане физиологии и анатомии мы подходили друг другу, как две эксклюзивные детали, примерно так же, как наши голоса сливались в один, дополняя друг друга, когда мы впервые спели песню, ставшую впоследствии «нашей».

Глава 7. Испания

Наиболее достойные любви наиболее несчастны в ней.

Этьен Рей

Raised By Swans - Old Fires

В середине сентября Алекс сказал, что хочет показать мне Испанию - родину своих предков. Что тут говорить, это было очень заманчивое предложение, ведь я давным-давно мечтала побывать в «Раю на земле»[1], а Алекс об этом знал. Мне снова пришлось врать мужу, я сказала ему, что Алёше назначили отдых у моря, это поможет нам пережить зимние простуды с наименьшими потерями для его бронхов, а в Каталонии воздух пропитан хвоей и это вдвойне полезно. Муж согласился, только он не знал, что лечиться мы едем не вдвоём, а втроём. Вот это враньё было самой омерзительной частью моего романа с Алексом, но, как известно, какая же бочка мёда, без ложки дёгтя, так что…

Мы прилетели в Испанию ночью, самолёт приземлился в Барселоне в аэропорту Эль-Прат, и это было невыразимо захватывающее зрелище, ведь  этот волшебный город вытянут вдоль моря, и ночью из самолёта тысячи или даже миллионы городских огней, порт, виадуки, ярко-синяя горящая башня Акбар, подсвеченные соборы Тибидабо и Саграда потрясли моё эстетически восприимчивое сознание своей красотой. Барселона оказалась городом моей мечты: готические здания, маленькие балкончики, уставленные причудливыми растениями, улицы, вымощенные гранитной плиткой, восхитительный по своей красоте порт, заполненный круизными лайнерами, яхтами принцев и нефтяных магнатов, лазурное море, кристально чистое даже в порту, и солнце такое тёплое, ласковое и нежное в сентябре. Барселона покорила меня навсегда, и увидела я её благодаря Алексу. А он светился, как Новогодняя ёлка, так что я стала даже бояться, что с него вот-вот начнёт слетать золотая пыль.

Мы гуляли по городу, держа Алёшу за руки, и люди, скорее всего, думали, что мы семья. Похоже, именно это и нравилось так сильно Алексу, ведь он в Испании был далеко не впервые - знал Барселону так хорошо, будто это был его родной город. Мы обедали в самых невероятных местах и дегустировали наивкуснейшие блюда и вина, и владельцы этих мест знали Алекса по имени, жали ему руки и тепло улыбались.

Я спросила его:

-  Почему ты чувствуешь себя в этом городе так, будто находишься у себя дома? Ты ведь американец?

Он ответил, улыбаясь:

- Моя мама из этих мест!

Я тут же испугалась возможного знакомства, но его так и не последовало. Несостоявшаяся встреча была, с одной стороны, облегчением для меня, ведь я совсем не тот человек, которого стоит знакомить с мамой, но с другой, теперь было очевидно, что Алекс отводил мне ту же роль в своей жизни, что и я сама себе – временной игрушки в его руках.  Моя привычка не зацикливаться на плохом выручила меня и на этот раз: я наслаждалась видами, морем, солнцем, нереальной красотой города и его людей – улыбчивых, открытых, неизменно приятных.

Tovelo Over

Нагулявшись по Барселоне, мы отправились на побережье Коста Брава, что означает в переводе с испанского Берег Смелых. Я была потрясена: даже  в самых радужных моих мечтах и снах никогда не было подобной красоты! Всё побережье Коста Бравы – это чередующиеся золотые пляжи, скалы и их выступы, покрытые хвойной порослью, гроты и бухты, живописные лагуны. Море здесь необыкновенно прозрачное и синее, скорее даже лазурное. Краски настолько сочные, что кажется, будто ты находишься не в реальном месте, а в картине мечтательного и весьма одарённого художника.

Кристально чистый морской воздух, тёплый ласковый сентябрьский ветер, солнечные лучи уже совсем не жгучие, а томительно тёплые, буквально  растапливающие, призывающие нежиться на золотом чистейшем песке. Пляжи почти пустынны, и мы наслаждаемся этой идиллической красотой практически в полном одиночестве. В это время на испанских курортах отдыхают уже только испанские и английские старушки: коротко и аккуратно постриженные, в брендовых очках, они скромно восседают в белоснежных креслах на всё ещё открытых террасах набережной. Бабушки так упорно не сводят своих жадных глаз с Алекса, что я невольно понимаю: красота – страшная сила!

Море просто волшебное: всё ещё тёплое и настолько солёное, что можно просто лежать на воде, почти не прилагая никаких усилий во имя своего спасения. Его цвет не просто влечёт, он околдовывает  своей лазурной красотой, вызывая стойкое желание купаться снова и снова, что Алекс и Алёша и делают, почти не вылезая из воды.

Алекс совершенно мокрый и уставший лежит рядом со мной на золотом песке, и я не знаю, чей цвет краше, этого песка или смуглой кожи этого красавца, потемневшей ещё больше от загара. Он щурится из-за солнца, пытаясь смотреть на меня, его чёрные мокрые ресницы смешно порхают, стараясь защитить от солнечных лучей янтарные радужки - да, здесь, на солнце, они оказались янтарно-карими, а не тёмными, какими я их видела раньше. По его смуглой коже сползают солёные капли моря, сверкают на солнце, вызывая во мне непреодолимое желание целовать его широкие плечи, сильные руки, его мужественную, невыносимо сексуальную и лишь слегка рельефную грудь. Я мечтаю языком собирать с его кожи морские капли, но, разумеется, сдерживаю себя. Вместо поцелуев касаюсь его плеча кончиками своих пальцев и провожу ими по мягким волнам его красивых, идеальных в своей наполненности и изгибах мышц.

Не знаю, почему Алекс так широко мне улыбается, может, догадывается о том, какие потребности вызывает во мне практически постоянное созерцание его обнажённого тела. Я уже давно подозреваю, что он умеет читать мои мысли, но Господи, как же он красив, как безумно, невозможно он красив! Его тёмно-синие шорты, в которых он купается, так сексуально обтягивают узкие бёдра, и этот его живот с линией тёмных волос сводит меня с ума и не только меня.

Бедные бабушки! Как же мне их жаль! Я то мучаюсь только днём, а ночью… ночью обладатель этого выдающегося тела ублажает меня всеми немыслимыми способами, балует и балует, так, что мне кажется уже, что ненасытнее меня и нет женщины на Земле!

The Animals - The House of the Rising Sun

Мы сидим вдвоём в комфортных плетёных креслах за стеклянным столиком на нашей большой террасе. Ещё не переодеты, потому что только вернулись из ресторана, где вкусно ели и пили. Пили не мало. Я в закрытом коротком чёрном платье и чёрных колготах, потому что вечерами уже холодно, Алекс в джинсах и чёрной рубашке, рукава собраны у локтей – на людях он никогда не носит ничего с коротким рукавом, футболки - только дома. Алёша уже спит – уснул ещё по пути домой у Алекса на руках, мы бережно уложили его в детской и теперь наслаждаемся тем временем, которое доступно только для нас двоих. Мы пьём мартини и слушаем музыку. Это California Dreamin' - Mamas & The Papas, The Animals - The House of the Rising, James Brown - I Feel Good – плэй-лист из ноут-бука Алекса.

Несмотря на то, что пили мы одинаково, его состояние вполне вписывалось в рамки характеристики «Немного нетрезв», а вот моё… Вообще, я когда пью, уровень моей активности, и духовной, и физической, растёт в геометрической прогрессии, иными словами, меня всегда сильно тянет на подвиги.

В тот момент, когда мои уши улавливают  первые звуки Nancy Sinatra - These Boots Are Made for Walkin', и перед глазами возникают полуобнажённые девицы в чёрных колготах из клипа, вытанцовывающие сексуальные па, я уже не могу сдержаться: бегу к шкафу, надеваю короткие чёрные шорты, туфли на высоченном каблуке, скидываю платье,  оставляя на себе лишь чёрный бюстгальтер, и в таком виде предстаю перед Алексом. Я обожаю танцевать, а когда выпью – особенно. И обычно, чем больше пью, тем круче танцую, а сегодня я выпила много!  Глаза Алекса горят, но он не двигается с места, а я, ну что греха таить, веду себя как совершенно развязная женщина, потому что помню:  последний секс был вчера вечером, а утром Алёша проснулся раньше обычного, и мы просто не успели. А для Алекса, которого к этому моменту я уже успела чуть-чуть узнать – это не много, это очень много. И вот, я танцую.  Это даже больше похоже на стриптиз, нежели на просто танец, я только ничего с себя  не снимаю - оставлю это удовольствие ему.

Однако мой друг сегодня непоколебим, поэтому я разворачиваюсь спиной и наклоняюсь вперёд, оставляя ноги выпрямленными, затем снова приподнимаюсь и уже теперь двигаю бёдрами, бросая косые взгляды на чемпиона сдержанности. Представляю,  как это выглядит, и понимаю, что его терпение наверняка на пределе. И, конечно, вскоре наступает момент, когда хвалёная выдержка лопается: Алекс поднимается и подходит ко мне, но не совершает ничего из того, чего я так от него жду, а начинает танцевать и делает это сногсшибательно!

Алекс идеально чувствует ритм и своё тело, но наша песня заканчивается, а следующая за ней Rolling Stones - Angie - не совсем наш случай,  и он протягивает руку, чтобы обвить мою талию и сообщить:

- Не двигайся, сейчас всё будет!

Ди-джей быстро ныряет в свой компьютер, и через мгновение террасу заполняют первые аккорды  Pulp Fiction Dance Scene –  шармовая  сцена танца в фильме «Криминальное чтиво», одном из моих любимых, между прочим. И на этот раз мы уже отрываемся вместе: все движения я знаю наизусть – не раз танцевала его дома с Алёшей, Алекс, похоже, тоже с ним отлично знаком. Он точно в ударе:  что мои несчастные взмахи рук, Алекс – настоящий горячий танцор, в нём определённо потерян талантливейший исполнитель Фламенко!  В той части партии Траволты, когда он энергично двигает плечами, склонившись перед моим носом и закусив губу, уже я не знаю, как держать себя в руках!

Сразу за этой песней  - Pulp Fiction - Girl, You'll Be A Woman, Soon, о Боже, думаю, вот оно! Сейчас всё случится!

Но не тут-то было: Алекс быстро подхватывает меня, и теперь мы уже танцуем жаркий парный танец. От него пахнет каким-то сногсшибательным парфюмом, он вообще знает в них толк, его тело разогрето танцем, а глаза горят так, что я боюсь, редкая одежда на мне вспыхнет в результате самовозгорания! Однако мой спутник не предпринимает ни одного, ни единого сексуального жеста, даже ни одного поцелуя с его стороны! Это странно, очень странно, потому что необычно – этот парень даже днём много целует меня, практически постоянно, если Алёша не видит, и всё время норовит прикоснуться, погладить по руке или животу. Неестественная сдержанность с его стороны распаляет меня ещё больше, я прямо как в плохом любовном романе  - «вся горю»!

На террасе разливаются звуки James Brown - This is a mans world, Алекс обхватывает мою талию, моя рука в его руке, его движения выверены, грациозно гибки, плавны и… сексуальны!  Как и всё, что с ним связано.

Внезапно он предлагает:

- Пошли купаться?

- Сейчас?

- Конечно! Смотри, какие звёзды! Представляешь, как здорово будет купаться в их отражении?!

- Если честно, я совсем не любитель подобных утех: ночью, в темноте лезть в холодную воду, брр…

- Ночью вода теплее, - мягко сообщает, почти шёпотом, нежно ведёт меня в танце, и его губы почти касаются моей щеки.

- Нагишом?

Алекс поднимает свои идеальные брови домиком и отвечает, по-детски улыбаясь:

- А как же! В ночном купании такая красивая и желанная женщина, как ты, будет смотреться в купальнике нелепо! Для меня это будет всё равно, что есть мороженое с завязанным ртом! – и моя щека ощущает его улыбку.

- А Алёша?

- Море в тридцати метрах от нас, мы услышим его, если проснётся!

Алекс расстёгивает свою рубашку - медленно пуговицу за пуговицей, снимает её и, оставаясь в одних лишь джинсах, берётся за меня: слетают туфли, за ними шорты, сползают колготки, бюстгальтер. Алекс кладёт мои руки на свой ремень - хочет, чтобы сняла с него джинсы.  И я делаю это так же медленно, как и он, но не потому, что знаю толк в соблазнении - просто руки плохо слушаются моего нетрезвого мозга.  Но дело как ни странно спорится, и когда я, наконец, справляюсь с ремнём и стаскиваю джинсы до колен, он уже сам мне помогает, затем бережно поднимает меня, и я… я чувствую себя маленькой девочкой в его руках - настолько легко, будто играючи, без малейшего напряжения Алекс несёт меня к воде! Как приятно, невыразимо, неописуемо сладко из взрослой женщины, жены, матери вот так вдруг вновь сделаться хрупкой девочкой!

The Sound of Silence (Original Version from 1964)

Это была лунная ночь, и в спокойном море след, отброшенный жёлтым диском на воду, выглядел золотым путём в небо, усеянное по-летнему яркими звёздами – зрелище совершенно незабываемое в своей поэтичности! Вода действительно оказалась гораздо теплее, чем днём.

Алекс находился в состоянии такого душевного подъёма, что счастливейшая из всех улыбок не сходила с его лица, а сам он, улыбаясь, выглядел ещё красивее и романтичнее. Его тёплые руки на моей талии были самым восхитительным ощущением на свете, они поглаживали мою спину, иногда совершенно, конечно, не нарочно сползали на ягодицы, доставляя мне этим поддразниванием необычное удовольствие. Но что мне нравилось в Алексе больше всего - он чётко знал границы приятного и допустимого с точки зрения женской гордости, и потому то, что он делал в постели, никоим образом не переносилось сюда, на пляж, так что мои подводные ягодицы были максимумом его тактильных услад. А вот губы, шею и плечи он целовал много,  обдавая меня своим горячим дыханием.

Мы плавали вместе и наперегонки, и, конечно же, я была первой, только почему-то побеждённый Алекс оказался сзади меня и терзал мой затылок в том самом месте, от которого расходятся сладостные мурашки.

Он не сводил с меня глаз, не отрывал рук, он словно использовал каждое мгновение этого времени, где мы вместе, где мы вдвоём и как будто по-настоящему принадлежим друг другу. И он всё время улыбался, а я удивлялась, как это у него губы не болят от бесконечных поцелуев и улыбок, обдавал меня своей нежностью почти без остановки, заливал ею с головы до пят, я растворялась в ней и завидовала сама себе.

Ну и пусть всё закончится, но ведь было же! В такие моменты отчаянно хочется сделать невозможное -  остановить время.

Купаясь, мы оба совершенно протрезвели, и Алекс шёпотом объявил:

- Теперь можно идти в постель.

- Только теперь?

- Да, только теперь.

- Почему раньше было нельзя?

- А разве есть смысл заниматься тем, что основано на чувственности, в тот момент, когда ничего не чувствуешь? – с этими словами он снова берёт меня на руки и несёт на нашу террасу, в нашу комнату, в нашу постель.

Божественно красивый и поистине ангельски нежный Алекс аккуратно и медленно опускает меня на наше ложе, и я понимаю, сейчас будет нечто необычайно романтичное.

Он едва касается меня, гладит мою кожу, он нежен, так нежен и томительно медлителен в своих поцелуях и ласках, что меня переполняют непонятные чувства, они распирают мою грудную клетку и стремятся вырваться наружу.  Его губы ласкают меня, а я… я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать, потому что сердце колотится в бешеном ритме, меня переполняет счастье, оно струится и струится из меня, а я не могу понять, откуда оно взялось, и что происходит со мной, ведь это только лёгкий, летний, почти курортный роман, только небольшой, совсем короткий роман, о котором я скоро забуду.

Мы спим по два часа в сутки и, похоже, высыпаемся - то ли воздух тут такой чистый, то ли солнце такое питательное, то ли счастье наше такое необъятное… Счастье?

В один из последних дней Алекс арендует машину, конечно же, чёрный Porsche, ведь он ездит только на этой модели, и мы едем в живописное место с не менее живописным названием Тосса дел Мар.

Алекс одевается в белую рубашку с длинным рукавом и синие узкие брюки, давая тем самым понять, в каком стиле желательно быть и мне. Он делает всё ненавязчиво, его манера говорить полунамёками, жесты и поступки всегда пропитаны аперитивом полутонов, словно, запуская мяч, он не толкает его, что есть мочи, а лишь слегка подталкивает, но объект приложения силы при этом летит на невиданной скорости. Я опасаюсь этой его привычки, боюсь спрашивать, боюсь говорить. Надеваю синее элегантное платье до колен, туфли на каблуках.  Алекс довольно расплывается в улыбке - я верно истолковала его немой намёк и рада хоть в чём-то ему угодить.

Funeral by band of horses

Приезжаем, он ведёт меня за руку в католическую церковь Сан-Винсент – поражающее своей необычной красотой архитектурно-культурное творение восемнадцатого века, воздвигнутое в лучших традициях готического стиля, с витражами на темы библейских сцен, со стремящимися ввысь грациозно-утончёнными сводами, резными скамьями, кружевным алтарём и органом.

Мы вовремя приехали - как раз к началу мессы. Католическое пение – самое красивое из всех церковных, и я действительно получаю колоссальное удовольствие, что очевидно и написано на моём лице, поскольку Алекс следит за мной с улыбкой, в которой можно прочесть удовлетворение. Он вообще почти всегда на меня смотрит, и даже если я встречаюсь с ним взглядом, он не спешит отводить свой.

Орга́н и служба так завораживают, что даже Алёша не суетится и сосредоточенно слушает - понимает мой мальчик красоту.

После мессы прихожане тихо удаляются, одни спешат на исповедь, другие зажигают свечи в ярко-красных прозрачных стаканах. Мы всё сидим, Алекс не спешит, и я не пойму, чего он медлит? Когда становится уже совсем тихо, он берёт меня за руку, и совершает нечто невозможное, глупое и бестолковое:

- Знаешь, есть вещи, которые можно сделать просто и легко, а есть такие, которые очень сложно. Мне почему-то в самых важных вопросах нужно пройти самый трудный путь. Можно купить самое невероятное кольцо, упасть на колени или написать надпись в небе, или запустить воздушный шар, но всё это варианты для тех, кто поспевает везде вовремя, то есть, не для меня. Мой выбор сделан и уже давно… Как мне сказать той девушке, что хочу прожить свою жизнь полно и счастливо, и что возможно это только с ней, если она несвободна, меня уже опередили и не только в этом? Как мне сказать ей, что не обижу её никогда, не причиню боли, что посвящу свою жизнь тому только, чтобы защищать её от всего плохого, от всех возможных бед и опасностей, что хочу  много детей, но только чтоб она была их матерью, что не представляю своей жизни без неё? Как мне сказать ей всё это, если она уже отдала себя другому?

Мне кажется, я расплачусь… Нет, не кажется: я уже плачу и чувствую, как слёзы нервно ползут по моим щекам, потому что мой ответ состоит только из четырёх слов:

-Я не могу, Алекс…

И я впервые в жизни вижу у него это выражение лица - потерянности и обречённости, отчаяния и боли одновременно. В тот безумно красивый день в средневековом городе на берегу лазурного испанского моря в наши с ним отношения пришла она - боль. Судьба заготовила её для нас целый флакон,  нет, это был даже не флакон, а гигантский сосуд, чёртова цистерна!  И Алекс открыл его первым, он получил самую первую дозу, она же и привила его, но не спасла от других инъекций.

Спасибо, ему хоть хватило ума не сделать это в начале нашего отпуска или посередине. Он больше не улыбался, лишь иногда и только Алёше, очень тускло. В те дни мы не говорили об этом больше ни разу. Да мы вообще мало говорили, ведь Алекс не любитель поговорить, за что пострадает, и не раз.

Та ночь не была похожей на предыдущие, за исключением, пожалуй, нашей самой первой - теперь в ней было в разы больше чувства и страсти, болезненной, неуёмной. Мы не занимались ни сексом, ни любовью, скорее, это он любил меня, причём как никогда пылко и так отчаянно, что мне казалось, он вот-вот заплачет, но его губы и руки не останавливались, они жаждали насыщения. Алекс делал это так долго, что мне подумалось, он хочет утолить этот голод раз и на всю оставшуюся жизнь. Ему больше не было нужно показывать, на что он способен, как хорошо мне может быть, если я выберу его, он просто любил. Любил так, как ему этого хотелось. Он совсем не старался, но при этом та ночь оказалась лучшей в моей жизни - самой нежной, искренней, настоящей. Только теперь я понимаю, насколько сильным было его чувство, а тогда…

А тогда всё было совсем по-другому: иное восприятие, иные мысли, иные выводы.

Конечно, я видела, что с ним происходит нечто большое и болезненное, но всю серьёзность ситуации осознала только после бестолкового предложения в церкви. Я испугалась, боялась причинить ему боль, но на обдумывание совсем не было времени – Алекс застал меня врасплох своими чувствами, ведь он ни разу не говорил о любви, такого слова, похоже, вообще не существовало в его лексиконе.

До этого момента в моём воображении не было сценария, в котором я ухожу из семьи и связываю свою жизнь с Алексом, но теперь… теперь он там был. И выглядел великолепно, он походил на модные открытки с картинами моей будущей обеспеченной жизни, роскошной жизни рядом с ним: путешествий, впечатлений, интересных мест и неординарных людей и секса - частого, невероятного и ненасытного секса.

Но у меня есть мой разум, и он мягко, ненавязчиво задавал мне вопросы, на которые не требовал ответов, потому что они УЖЕ были в моём сознании: это ненадолго, он СЛИШКОМ идеален для меня, он СЛИШКОМ красив для меня, он СЛИШКОМ сексуален - не я его человек, если такой, конечно, вообще существует.  Всё рано или поздно закончится, ведь любые чувства проходят, даже самые сильные, они неумолимо разбиваются о быт, заботы, проблемы и связанные с ними страхи. Но в нашем случае с Алексом это, скорее всего, произойдёт рано, чем поздно – СЛИШКОМ много у него соблазнов, СЛИШКОМ жадно смотрят на него женщины, практически все, без исключения. Когда всё закончится, он переступит и пойдёт дальше, а я… я останусь валяться пустой пачкой от сигарет на грязном тротуаре. И мне совсем не хочется выцветать под палящими лучами солнца, покрываться пылью и мокнуть в грязной дождевой воде.

Iamamiwhoami fountain

Следующее утро выдалось пасмурным, грустным и оттого даже романтичным.  Я рано проснулась - мой мозг работал в экстренном режиме, неустанно взвешивая «за» и «против», не останавливаясь ни на секунду.

Алекса не было. Я сварила себе кофе, проверила спящего Алёшу, выглянула на террасу – с неё веяло осенней прохладой, на дворе всё же сентябрь. Этот факт здорово меня расстроил, потому что из тёплой одежды я взяла с собой лишь ветровку, Алёша облил её соком накануне вечером, так что теперь она, выстиранная, болталась на ветру на террасе и, конечно, за ночь не успела просохнуть. Мне безумно хотелось выпить утренний кофе на террасе, ведь я эстет, и для меня умопомрачительные испанские виды, да ещё и романтично-грустным утром – это непреодолимый соблазн.

Светло-серый, почти белый, очень тёплый батник Алекса с капюшоном и карманами по бокам брошен им на перила стоящего в нашей комнате кресла. Я долго не свожу с него глаз: мягкая, слегка пушистая внутри ткань соблазнительно призывает накинуть его себе на плечи, но я не решаюсь, потому что… это не моя вещь, а чужое я никогда не надеваю - весьма трепетно отношусь к своему личному пространству и уважаю интимность других. Но на террасе холодно, а мне очень туда хочется.  Я думаю: «Алекса нет, и он не узнает, что я брала его вещь».

Осторожно беру батник и надеваю: он такой тёплый, нежный и пахнет им, Алексом.  Мои глаза закрываются сами собой: его нет, но его запах здесь, на мне. Внизу моего живота проскальзывает лёгкая истома, и она приятна,  так бесконечно волнительна…

Я выхожу на террасу с чашкой кофе, глоток за глотком мой любимый напиток согревает меня и пробуждает. Передо мной море, пляж, пальмы, вдалеке белоснежная марина с небольшими яхтами горожан, глубокое серое небо. Освещение необычное, а потому ещё более красивое:  несмотря на отсутствие солнечного света краски раскинувшегося пейзажа насыщенные, оттенки воды, песка, светло-зелёной хвои и пасмурного неба по-особенному романтичны. Ветер чуть более сильный, чем обычно, но не холодный, а приятно освежающий, ласкает моё лицо, трогает пряди моих пахнущих вчерашним солнцем волос. Я ощущаю себя частью всего этого, испытываю одновременно восторг и колоссальное удовольствие от восприятия красоты, растворяюсь в ней, стремлюсь насытиться, пытаюсь запомнить её, сохранить в памяти каждую деталь, каждый оттенок.

Внезапно слышу быстро приближающиеся шаги: это скорее даже бег по лестнице, ведущей с пляжа на нашу террасу; догадываюсь, что это Алекс, а я в его батнике, пугаюсь как школьница с сигаретой, и даже не успев толком подумать, скрываюсь за угол.

Вскоре Алекс влетает на террасу в серых мягких шортах и тёмно-синей футболке, промокшей на спине и груди от пота – он бегал. Ловким жестом он освобождается от наушников, кладёт их на гранитный бортик террасы, затем одной рукой захватывает футболку в районе затылка и ещё более ловким единственным движением стягивает её с себя и отправляет к наушникам. От этого быстро-способа раздевания его достаточно длинные волосы собрались  все в районе лба, от чего он выглядит одновременно задорно и сексуально. Я улыбаюсь, потому что он великолепен. Всё, что делает этот парень, даже если это нечто донельзя тривиальное, или сексуально, или просто красиво. Им невозможно не любоваться, и я любуюсь. Он не заметил  меня, и, не поправляя своих волос, явно мешающих ему видеть, быстро разворачивается, подпрыгивает и хватается вначале одной, а затем и второй рукой за достаточно массивную арку над лестницей, основное предназначение которой – функция каркаса для китайской глицинии - вьющегося растения с огромными гроздьями сиреневых цветов. Ухватившись,  Алекс начинает энергично подтягиваться, а я… замираю.

То, что предстало перед моим взором, сложно описать, потому что трудно передать те эмоции, которые опустошают в этот момент мою нервную систему. Красиво – это не то слово, которое уместно здесь использовать: это зрелищно, это сногсшибательно, это эффектно, это сексуально!

Невыносимо красивое мужское тело будоражит мой мозг, внизу моего живота ноет предательница похоть. Его широченные плечи или даже не плечи, а верхняя часть торса с работающими рельефными мышцами, мощные руки, сильные и одновременно изящные в брутальных изгибах вздувшихся от этой физической нагрузки бицепсов, резко контрастируют с его узкими бёдрами и талией. Алекс легко и долго двигается в достаточно быстром темпе, затем приподнимается над перекладиной и выпрямляет руки полностью, так что если ему только закинуть ногу на этот каркас, он окажется на нём верхом.  Но вот его руки резко расслабляются, и он падает вниз, затем снова проделывает тот же трюк, и так несколько раз. Я в ужасе от того, сколько необходимо физической силы, чтобы выполнить это?!

Он спрыгивает, наконец, и разворачивается. Его кожа блестит испариной, волосы на груди мокрые, а живот теперь не просто плоский, но после физической нагрузки ещё и с проступившими мышцами, весь в капельках пота.

Алекс всё ещё меня не видит, потому что его волосы продолжают торчать, собравшись у лба - он так их и не убрал, а я…

Bliss - Wish You Were Here

А я в остервенении! Да, так случилось, что животное влечение, обременённое моими незаурядными мозгами, повергло меня в бешенство и чувство, близкое к ненависти.

Умный, талантливый, трудолюбивый, воспитанный, образованный, порядочный… правильный! Сильный! Мужественный! Ну что там ещё, ах да! Красивый, сексуальный, опытный, необыкновенно умелый в постели, всегда модный, стильный, благоухающий, без единого изъяна и недостатка я-весь-из-себя-идеальный Алекс!

А что я? Я как все! Коктейль из достоинств и недостатков, приправленный парочкой изъянов.  И вот поэтому этот Супер Человек меня уже бесит. Мне отчаянно хочется его обидеть или хотя бы задеть. Это только на первый взгляд нездоровая реакция – она вполне себе здоровая, потому что рядом с такими людьми, как он, если такие вообще ещё существуют, чувствуешь себя как никогда остро ущербным, нескладным, бестолковым недочеловеком.

Но я держусь, и ничего не скажу, потому что Алекс ни разу мне не сделал ничего плохого - меня сдерживает элементарное чувство справедливости. Однако я уже вылезла из своего укрытия и стою в наглой позе, скрестив руки на груди и облокотившись на гранитную стену. И плевать, что в моих руках его батник!

Алекс тянется за своей мокрой футболкой, замечает меня и… застывает. Его лицо из просто сосредоточенного вдруг перевоплощается в мученическое, затем становится холодным, даже ледяным, и вот это уже задевает и развязывает мне, привыкшей к его исключительной улыбчивости и доброжелательности, язык, потому что я говорю ему:

- Хочешь быть САМЫМ красивым?

В этой фразе, в самой по себе, не было столько яда, сколько в том тоне и интонации, которыми она была пропитана.

- Нет, не в этом дело, - отвечает он спокойно и почти мягко, несмотря на своё ледяное выражение лица.

- А в чём же?

- Мужчина должен быть сильным и развитым физически, если он претендует называться им.

- Да, ну!

Алекс быстро надевает мокрую от пота футболку, а я сжимаюсь от того, как ему, должно быть, это неприятно. Недоумеваю, зачем он это делает, ведь достаточно всего лишь пройти мимо меня, пересечь комнату - и он в душе, где после горячей воды его ждёт такая же чистая и сухая.

- Пожалуйста… больше… не делай так, – Алекс произносит эту фразу так медленно, что у меня пробегает тысяча мерзких насекомых по телу.

- Как?

- Не нужно смотреть на меня.

Я ликую – вот оно! Есть! Кажется, мы нащупали скелет в шкафу, и сейчас я стану вытаскивать его наружу. Если буду давить, мы поссоримся, и тогда он, наконец, выплывет настоящий, покажет своё истинное лицо, ведь только в ссорах слетают все маски. И я упоительно начинаю раскручивать маховик конфликта:

- Почему?

- Я не люблю, когда меня разглядывают.

- Почему?

- Есть у меня такая особенность.

- Откуда она?

- Тебе лучше не знать.

- А я думаю, лучше знать. Я сплю с тобой.

Ian A.P. Kaczmarek - Evening OST

При этих словах он поднимает на меня свой взгляд, и я вижу, как широко  раскрываются его глаза, быстро затапливаемые страхом, даже паникой. Я недоумеваю, чего он испугался? Но Алекс быстро берёт себя в руки и начинает движение по уже известной мне схеме увещевательного устранения конфликта. Я уже давно заметила, что у Алекса имеется особый алгоритм общения с людьми - он избегает конфликтов.  А если они уже разгорелись,  умело растушёвывает их, гасит, всякий раз используя один и тот же метод: либо задаёт вопросы, либо произносит направляющие высказывания, слушая которые человек иллюзорно самостоятельно приходит к нужному выводу. Сам он этому научился или нет, не знаю, но схема действует безотказно.

Сегодня моя цель – спровоцировать ссору, и я с наслаждением наблюдаю, как этот перепуганный профессионал пытается выпутаться:

- Там ничего опасного для тебя нет, - заверяет меня, -  но это моё личное пространство, и я никого туда не впускаю. Такие вещи нужно уважать!

- Ты не любишь, когда на тебя смотрят? Мне сейчас нельзя смотреть на тебя?

- Это другое, ты разглядывала меня.

- Ты не выносишь, когда тобой любуются?

- Да.

- Ты лжец.

- Почему? – и на его лице уже бездна страха.

- Ты говоришь, что не любишь, когда тебя разглядывают, но при этом делаешь всё, чтобы соблазнять. Поэтому ты лжец.

Язвительная ухмылка не сходит с моего лица на протяжении всего разговора.

- Я уже объяснил тебе, что то, что я делаю, не имеет отношения к моей внешности.

- Враньё! А я не люблю лгунов, – в моём голосе металл.

Я сморю на него и вижу, что ему уже физически плохо, глаза распахнуты широко, как у ребёнка, он открыт, он уязвим. Мой натиск застал его врасплох, он не может или не знает, как сопротивляться, его отточенный метод не работает. И вот, что он делает: медленно подходит, нежно берёт меня за руку и говорит:

- Пожалуйста, остановись! - смотрит прямо в глаза, просит взглядом.

Но я жестокая, очень. Раньше он об этом не знал, но сейчас узнает:

- Тогда расскажи!

- Поверь, я не могу. Я никогда и ни с кем не говорю об этом. Нельзя.

- Почему?

- Просто нельзя.

- В таком случае я не буду тебе доверять. И верить тоже. Я ведь тебя не знаю. Совсем! Для меня это опасность.

В его глазах уже практически ужас: Алекс в растерянности, он не знает, что предпринять, поэтому немного открывается:

- Там очень много боли для меня. Рассказывать тяжело, это всё равно, что пережить заново, и я не уверен, что смогу. Но если ты настаиваешь, я сделаю это прямо сейчас.

В его глазах полная, всепоглощающая искренность, почти детская открытость. Именно она меня останавливает, но не только: его признание в болезненности воспоминаний осадило меня. У этого плейбоя есть ноющая старая рана, и он усердно её прячет. Моё сердце сжимается, но я не могу спасовать так быстро, поэтому сообщаю:

- Я хочу подумать.

- Думай.

И я думаю. Долго. Почти два часа уже прошло. Алекс не находит себе места, даже в душе не был, грязная футболка так и высохла на нём. Я измотала его, но к моей остервенелости это уже не имеет никакого отношения.

Наконец, он не выдерживает и подходит ко мне. В глазах почти обречённость:

- Что ты решила?

- Пока не решила. Я всё ещё думаю.

- Неужели из любопытства ты готова причинить мне такую боль? – вопрошает, едва ли не со стоном.

И я обрушиваю на него свои рассуждения:

- Алекс, моё любопытство давно выброшено за борт и уплыло в неизвестном направлении. В нём нет надобности, потому что я наткнулась на задачу - твою проблему, которую нужно решить. Моя цель – помочь тебе. Ты знаешь, как я зарабатываю на жизнь – я аналитик и сейчас анализирую ситуацию. Входящие данные: есть тайна, скрывающая, судя по твоим эмоциям, трагедию. Есть ты, который ни с кем ею не делился и не собираешься. Раскрытие этой тайны принесёт тебе невыносимую боль, и сейчас мне нужно решить, по какому пути пойти. Первый: я не давлю на тебя, и ты продолжаешь жить со своим секретом. Он пожирает тебя изнутри, но ты, похоже, научился защищаться. Второй путь, который ты путаешь с любопытством, на самом деле  - самый распространённый психологический метод - метод разделения ноши. Образно выражаясь, пусть ты несёшь нечто тяжёлое сам. К тебе подходит человек, и вот вы тащите это нечто вместе - нагрузка в большей или меньшей степени разделена. У вас, в Штатах, роль этого человека выполняют психотерапевты, но мы, в нищих странах, прекрасно обходимся и без них, потому что эту роль испокон веков выполняли близкие люди. Я лично пользуюсь этим методом постоянно и с самого раннего детства – вываливаю все свои проблемы на свою маму. Она принимает весь мой негатив, негатив отца и негатив сестры. Она всю жизнь несёт наши ноши, и это часть её материнского и супружеского долга. Ничьи другие ноши она не несёт, только наши. И вот, я сейчас пытаюсь понять, имею ли право брать твою ношу на себя, но главное, поможет ли это тебе. Дело в том, что обычно люди прибегают к этому методу добровольно и даже более того интуитивно ищут поддержки, а ты не хочешь.  Ты не такой как все, следовательно, метод может не сработать или, что хуже, навредить. В первом варианте пути таких рисков не было, а меня учили выбирать путь с наименьшим риском, поэтому я выбираю его.

Алекс долго и сосредоточенно смотрит в мои глаза. Затем медленно приближается и очень робко пытается обнять. От него пахнет потом, ведь он так и не был в ду́ше, и я впервые познаю этот запах, у меня жутко ломит внизу живота - я хочу его, безумно. Хочу так, как никогда и никого не хотела до этого. Обнимаю его сама, и только тогда, со вздохом,  из него выходит неимоверное напряжение, Алекс крепко прижимает меня, зарывается лицом в моих волосах, и я слышу тихое:

- Спасибо!

Теперь я знаю, что он неидеален…

Schiller - Dream Of You (Chillout)

А потом случился дождь, но не с утра, а после обеда. Всё побережье Коста Бравы тонкой лентой обрамляет живописнейшая туристическая тропа, пересекающая большие и маленькие пляжи, поднимающаяся грациозными каменными лестницами на скалистые выступы, где эстетически восприимчивого туриста ждут ухоженные смотровые площадки. Но невероятные по своей красоте пейзажи лазурных бухт, гротов, лагун, одиноких рыбацких лодок или романтических белых яхт не только предназначены для любования, но и способствуют размышлениям, глубокому обдумыванию важных жизненных дилемм, вычленению истин, позволяя комфортно привести свои мысли и чувства в порядок.

После несостоявшейся ссоры я оставила Алёшу играть с  Алексом в шахматы, а сама вышла проветриться, увлеклась и ушла в сторону диких пляжей - туда, где уже нет ни отелей, ни набережных, ни ресторанов, а есть только природные шедевры. Я погрузилась в себя так глубоко, что не заметила, как удалилась на километра  три-четыре от нашего Паламоса, отеля, ждущих меня сына и человека, который являлся терзающим сердце и совесть любовником, но уже вовсю воспринимался как некто намного более важный. Мне нужно было всё это осознать, понять, что со мной происходит, почему я так сильно страдаю от его глаз, переполненных болью, мукой и нежностью одновременно. Такой нежностью, какой мне больше нигде и ни у кого не найти.

И вот, начинается дождь. Вначале совсем небольшой, дразнящий своими микроскопическими каплями, приятно увлажняющий лицо. Он становится всё сильнее и сильнее, постепенно превратившись почти в ливень, и хотя я уже бегу в обратном направлении, до нашего отеля всё ещё очень далеко. Мои волосы, ветровка и джинсы совсем промокли, холодный морской ветер насквозь продувает одежду, море взбеленилось и вместо благоговейного восторга теперь внушает страх. Погода и природа так сильно, очевидно, разозлились на меня за мои грехи, что решили одновременно и утопить, и заморозить. Только я не могу понять, что именно грех, а что правильный поступок, где правда, а где ложь, как мне поступить? Что важнее: любящее сердце Алекса, который жаждет меня так, как никто и никогда не жаждал, или моя семья, которой я дала своё слово, что буду заботиться и любить до конца своих дней?

Я лечу со всех ног, замёрзшая до такой степени, что меня совершенно уже трясёт, хотя, может быть, эта тряска вовсе и не из-за холода. Обегая по каменной смотровой дорожке очередную выступающую в море скалу, я буквально врезаюсь в Алекса. И это какое-то сказочное волшебство, потому что я мгновенно попадаю в кокон безопасности, нежности, заботы, укрываюсь в нём и от этой стихии, и от собственных не менее разрушающих мыслей, прижимаюсь к его груди, разгорячённой от бега, ведь он тоже бежал, стремясь поскорее меня найти, отогреть, успокоить, защитить.

Я жадно поглощаю его тепло и запахи, уткнувшись носом в вырез футболки, прижавшись губами к коже и волосам на ней, испытывая ощущение, близкое к оргазму. Этот момент моей жизни уникален по степени взвинченности эмоций, это пик моей чувственности, растворение в желаниях.

Я даже не заметила, как Алекс содрал с меня ветровку, ставшей из-за влаги второй кожей, и одел в свой тёплый батник - тот самый, который я не решалась накинуть на свои плечи утром. Но и это не всё: он принёс ещё и свою непромокаемую куртку, которую уже натягивает на меня поверх батника. Закончив переодевание, мой спаситель не спешит со мной обниматься - тащит, держа за руку, в направлении нашего отеля. А я безумно жажду его объятий и хочу согреть, ведь он уже весь мокрый сам, оставаясь  лишь в своей бирюзово-серой футболке. Я бегу за ним и думаю о том, что мой муж никогда бы этого не сделал - не побежал бы меня искать, гонимый заботой о моём здоровье. А ведь Алекса, как выяснилось, когда мы прибежали в наши апартаменты, больше всего заботило именно это: никаких нежностей, только строгие указания раздеться и нырять в горячую ванну, которую он уже начал набирать для меня. Пока я отогреваюсь в воде, Алекс уходит забирать Алёшу, оставленного под присмотром хозяйки отеля. Он всё предусмотрел: наличие порученного ему ребёнка не стало препятствием в стремлении облегчить участь глупой, но так любимой им женщины.

Но даже это не убедило меня. Иногда мы, взрослые вроде бы люди, слепы как новорожденные котята. Чужой отрицательный опыт, навязанное мнение, нравоучения как близких, так и совершенно безразличных, чужих нам людей, неумолимо застят наши глаза, не давая увидеть то, что прямой и самой короткой дорогой  могло бы привести к безграничному счастью. То, что было уготовано нам судьбой, продумано и подарено кем-то свыше.

[1] Так сами испанцы называют свою страну.

ГЛАВА 8. День Рождения

Coldplay For you

Сегодня двадцать пятое ноября – День Рождения Алекса. Мы не договаривались встречаться, и он даже не в курсе моей осведомлённости о том, что сегодня ему исполняется двадцать шесть лет. Я знаю, как его поздравить: мне не нужна подарочная упаковка и цветы - у меня есть моя записная книжка с рецептами.

Мне не известно, дома ли он, но это и не важно, потому что со мной мои ключи и желание поднять ему настроение. С этим у нас проблемы и серьёзные с тех пор, как мы вернулись из Испании.

Алекс открывает дверь с грустным лицом, но при виде меня его губы трогает искренняя улыбка - конечно, он рад, что я пришла. Одет по-домашнему  трогательно - в свою серо-бирюзовую футболку и мягкие штаны: таким я люблю его видеть больше всего, мне нравится контраст беспечности и уюта в одежде с его природной красотой и сексуальностью.

Он помогает мне раздеться, и нежно целует в щёку, в его глазах грусть и радость одновременно. Я прохожу на кухню, посреди неё имеется большой стол с чёрной зеркальной поверхностью, я кладу на неё свою видавшую виды рецептницу.

- Что это? – спрашивает Алекс.

- Сейчас мы будем готовить шоколадный торт. Ты ведь шоколадный любишь?

- Не знаю, - улыбается он, - наверное, люблю.

Мои руки выгружают на стол принесённые продукты, Алекс восседает на высоком стуле и, не отрывая глаз, с улыбкой наблюдает за каждым моим движением. В его взгляде бездна тепла, нежности и любви.

- У тебя миксер есть? – спрашиваю.

- Не знаю даже, что это, - отвечает он, не отрывая от меня своих красивых глаз и не переставая улыбаться.

Я чувствую себя Новогодней ёлкой – столько благоговейного восторга в его взгляде.

- Ну, я так и думала, - сообщаю, -  поэтому ты будешь мне помогать, - вручаю ему венчик.

Он воодушевляется, и даже, кажется, тень грусти в его глазах, наконец, испаряется, они загораются азартом и жаждой познания чего-то нового, а Алекс любит это, как никто другой.

Я отделяю белки от желтков, отдаю ему чашу и приказываю:

- Взбивай!

Он недоумевает какое-то время, а я нарочно не показываю, что нужно делать, но он быстро соображает и начинает вытворять с будущим бисквитом пируэты. Я, тем временем, готовлю крем: кухня, а затем и весь его дом наполняются сладким запахом выпечки, заварного крема и шоколада. Так пахнет в домах, где живут семьи, где есть дети, где живёт Любовь.

Nino Katamadze & Insight – Olei

За окном невыразимо грустный, холодный, пасмурный ноябрьский день,  и хотя я люблю эту пору за красоту разливающихся красок жёлтого, пурпурного, оранжевого в увядающих листьях, сегодня особенно  хочется тепла и уюта. Они есть у меня дома, но не у Алекса, где всегда одиноко и пустынно, где кроме едва уловимого аромата цитрусовой ванили и разогреваемой в микроволновке пиццы не бывает никаких запахов вообще. Сегодня его День Рождения, и мой подарок – тепло и уют, сегодня, в его день, в его доме будет то, чего он так сильно жаждет – семья. Пусть и иллюзорная.

Всё готово, но бисквит ещё печётся в духовке.

Нежные глаза Алекса забыли о печали, они переполнены теплом и радостью, почти счастьем, и он неотрывно смотрит ими на меня, на мои передвижения по его кухне, манипуляции с ложками, мисками, кремом «на водяной бане».

Он приближается медленно, берёт мои руки в свои и увлекает туда, где ему так одиноко - в свою спальню, свою постель, и мы любим друг друга с невероятной нежностью, тонем друг в друге, соединяемся в одно целое, и это ни на что не похоже, ни один самый смелый в своей выдумке секс не сравнится с этим плаванием в реке чувственности и любви. Но Алекс теперь  после близости всякий раз делается печальным, его глаза на пике эмоций переполнены чем-то надрывным, болью вперемешку с наслаждением, в его глазах столько всего, что не нужно слов, мне и так всё известно:  он любит. Любит сильно, эмоционально, едва сдерживаясь, и хочет отдавать мне это чувство, переполнившее, затопившее его и, похоже,  уже доведшее до грани.

Мы лежим в постели,  смотрим друг другу в глаза, наши руки сплетены и ноги тоже.  Комнату постепенно заполняет шелест начавшегося за окном дождя, сильнейший ветер носит по мокрой террасе оранжевые и жёлтые листья, налетевшие сюда с соседних клёнов и берёз,  ведь дом этот стоит у самого парка. Дождь усиливается, превращаясь в ливень, Алекс прижимается ко мне ещё ближе, и я вижу в его глазах муку.

Внезапно вспоминаю про бисквит в духовке, вскакиваю и бегу его вынимать. Совершенно голая, с распущенными волосами вожусь на кухне: вынимаю форму, проверяю, готово ли тесто специальной лучиной, думаю какое-то время, пора ли его вытаскивать или ещё подержать, решаю в итоге оставить. Затем оборачиваюсь и вижу душераздирающую картину:  Алекс, уже одетый, сидит на полу у двери, его локти на коленях, но кистью руки он зажимает свой рот, а глаза… глаза переполнены влагой, она ещё не стекает по его щекам, но её так много уже собралось, что это вот-вот произойдёт.

Спрашиваю его:

- Алекс, что случилось?

- Ты такая… красивая…

Господи, как колет в груди. Тянет. Словно кто-то рукой сердце моё держит и рвёт к себе. Я понятия не имею, что говорить и делать, как помочь ему, если я не могу дать то, чего он так сильно хочет. Я не могу любить, это глупо -  я рискую не просто обжечься, а сгореть целиком и без остатка. Мне отчаянно хочется сбежать или, по крайней мере, хотя бы одеться.

- Извини, что я голая на кухне, сейчас оденусь… - ищу повод.

Хочу просочиться мимо него в спальню, но он ловит меня, обхватывая обеими руками, притягивает к себе на колени, сжимает крепко и, целуя, повторяет:

- Будь моей… Стань моей, прошу тебя!  Будь моей, я весь мир брошу к твоим ногам, только стань моей! Я смогу! Ты никогда… никогда не пожалеешь об этом, поверь! Стань моей… пожалуйста! Будь… моей...

И я молчу, мудро молчу, пусть в этом молчании он найдёт для себя надежду, ведь сегодня его день, и если я отвечу ему честно, если только скажу правду, он снова померкнет, вновь утонет в своей боли, и тогда какой же это будет праздник? А так, хоть он и знает ответ, моё молчание даёт ему шанс верить в то, что есть  какой-то иной для нас выход.

Я собираю торт, и мы вместе пьём чай. Потом снова занимаемся любовью. И ещё раз. А в пять вечера я уезжаю за сыном в детский сад, домой готовить ужин, читать сыну книгу, укладывать спать.

В тот день у Алекса случился пик его эмоциональной наполненности: его боль была так сильна, а сам он так молод, что ни уникальная сдержанность, ни уверенность в себе не смогли сдержать поток переполнявших его чувств и эмоций. Больше я никогда не видела его таким.

Что до меня, то в свои молодые годы я уже знала на личном примере, что все влюблённости быстро проходят, как, впрочем, и серьёзные чувства. Мне было жаль его, но я знала, что вскоре ему станет легче - это вопрос лишь пары месяцев, и он найдёт себе новое увлечение.

Maxence Cyrin - Where Is My Mind (Pixies Piano Cover)

В конце ноября Алекс закончил проект, время вышло, и ему нужно было возвращаться домой к своей обычной жизни за океаном. О такие перемены любовные корабли и даже лайнеры разбиваются в щепки.

Но только не наш.

Алекса не было месяц, долгий, мучительный, бесконечно холодный и тоскливый декабрь. Он не звонил и не писал, так что я стала даже думать, что мой красивый любовник излечился от своего чувства, и моё время в ленте его жизни прошло. Я знала, что это случится, более того, ждала быстрого конца, это логично и вполне понимаемо.

Кроме одного «но» - он сказал, что вернётся.

Я увидела его ранним, холодным январским утром, возвращаясь из детского сада. Алекс стоял, прислонившись спиной к своей машине, искоса смотрел на меня,  сдерживая улыбку.  Было пасмурно, ветер перегонял тучи,  смешивая просто серое с тёмным иссиня-серым,  и  освещение менялось от неестественного к ещё более необычному.

Господи, как же он красив!

Невозможно, просто невероятно быть таким. Зачем, зачем ему одному столько красоты? Если Боги красивы, то он краше их, он совершеннее! Но красота его не холодная, а тёплая, как майский день, ласковая, умиротворяющая. Смотришь на него, любуешься и не знаешь, чего же хочется на самом деле больше: отдаться страсти в его объятиях или подойти и положить голову на его плечо, закрыть глаза и забыться в беспечности и надёжности, ведь это самое спокойное и безопасное место на всей Земле.

Да что там! Во всей Вселенной.

Его запах разливается по телу вожделением, его глаза  сводят с ума, его волосы просят  руки прикоснуться к ним и ощутить их мягкость, его губы чувственные, нежные раздавят волю, сделают рабыней навеки.

Сделают Вас, но не меня.

- Почему ты не позвонил?

- Я телефон потерял, - виновато отвечает.

Алекс приближает своё лицо к моему настолько близко, насколько это возможно, но не касается. Он дразнит меня и моё истосковавшееся по его ласкам тело своей близостью, ожиданием. Я могу различить каждую клетку его идеальной смуглой кожи, его губ, которые сами уже пылают. Мои глаза закрываются, потому что мозг опьянел от смеси запахов кожи и дорогой туалетной воды. Алекс невозможно сексуален, настолько, что даже у самых стойких (и тут я намекаю на себя) подкашиваются ноги.

Сознание возвращается ко мне уже в его объятиях: он хочет мои губы, я знаю, но тянет время, лаская щёки и шею.  Наконец, он добираются до желанного, вначале только водит своими губами по моим, дразня нас обоих, сдерживая желание вжаться, что есть мочи, или наоборот обхватить, ощутить их полноту, вкус, мягкость. Прижимается сильнее, раскрывает мой рот своим, наши языки соприкасаются, нежно поглаживая друг друга, и я вижу, как сам он теряет контроль, как опускаются его веки, хотя помню, что мой любовник не любит закрывать глаза.

Алекс всегда старался быть сдержанным, но иногда, как, например, сейчас, у него это плохо получается: частое, сбивчивое дыхание и отрывистые движения выдают чувства сильные, неукротимые. Я слышу его сердцебиение, не просто учащённое, а такое сильное и быстрое, будто его сердцу не терпится выпрыгнуть из груди и соединиться с моим. Я прижимаюсь грудью плотнее, желая передать ему свой более размеренный и спокойный ритм, но всё же не такой беспечный, как обычно.

Coldplay See you soon

Наши свидания бывают разными, очень разными, хотя происходят всегда в одном и том же месте: чудесном, красивом, любимом моём месте – его квартире.

Однажды в холодном феврале я прихожу, Алекс открывает дверь, и мы сразу же обнимаемся, не говоря друг другу ни слова, даже не здороваясь – ведь правила не для нас, мы всё делаем против правил.  Затем я непременно должна утонуть в его взгляде, даже если он грустный, он всё равно всегда невыразимо прекрасный, глубокий, тёплый, любящий. Больше всего люблю его взгляды… и руки... и губы… и волосы, даже не знаю, что же я люблю в нём больше всего!

Алекс  медленно, так медленно, что даже томно, раздевает меня: снимает мою куртку, шарф, опускается и расстёгивает сапоги, вынимает из них мои ноги, снова выпрямляется, тянет за молнию и опускает мои джинсы до колен, прижимается лицом к моим голым холодным бёдрам и закрывает глаза.

Спустя время вновь вспоминает про джинсы, снимает их до конца, попутно что-то целует, кажется это мои щиколотки, затем опять поднимается и нежнейшим движением слегка приподнимает края футболки - его пальцы касаются моей кожи на талии, и я чувствую,  как это прикосновение уносит меня в другое измерение. Я закрываю глаза, прислушиваясь к тому, как он дотрагивается до меня, снимая остатки моей одежды.

Жаркое влажное прикосновение к моему животу, снова поцелуй – теперь это моё плечо, за ним шея, я взлетаю, но на этот раз в прямом смысле слова, потому что Алекс берёт меня на руки - он часто так делает, любит носить меня на руках. Наверное, в такие моменты ему кажется, что я и в самом деле принадлежу только ему.

Открываю глаза и обнаруживаю нас в ванной. Алекс опускает моё тело в огромное джакузи с уже набранной водой, затем раздевается сам и присоединяется. Он укладывает меня к себе на грудь, и мы оба оказываемся  в полнейшем всепоглощающем блаженстве, но я - особенно, ведь на улице невыносимый холод, ветер и снег, и я жаловалась Алексу по сотовому, как замёрзла в пробке, пока ехала к нему. И вот он согревает меня собой и горячей водой, его руки обвиты вокруг меня, я словно в непоколебимом и неуязвимом вигваме нежности и ласки, я в умиротворении, я в упоении, я в наслаждении, я в исцелении, я в очищении, я в любви…

Coldplay – Gravity

Разворачиваюсь к нему лицом, теперь моя грудь на его груди, нам обоим отчаянно хочется поцеловаться, но мы медлим, ведь самое сладкое всегда оставляют на потом. Я ощущаю себя котёнком на груди у доброго великана, который ласкает и просит ласки сам, улыбаюсь ему, и он улыбается мне в ответ. Закрываю глаза и прячу свой нос в его шее,  вдыхаю запах его кожи и остатки мужской туалетной воды, ещё не смытые водой и гелем для душа. Его достаточно длинные для мужских пряди уже намокли снизу, но чёлка ещё совершенно сухая - он смешной, и я смачиваю ему волосы, нежно поглаживая их, а он наблюдает за мной с интересом и трогательным удовольствием, улыбается.  Наконец-то, он улыбается…

Я так люблю, когда ему радостно, потому что от грусти в его карих радужках у меня ноет сердце, ведь я давно в сомнениях и не уверена, что правда там, где мне сказали, уже допускаю, что меня могли и обмануть, жестоко отправить не туда, куда мне на самом деле было нужно.

Но бывает и так, что Алекс подбирает меня где-нибудь в городе, и мы мчимся в его уютную квартиру, именно несёмся на всей скорости, потому что ему совсем уже не терпится. Не знаю, с кем он там спит в своей Америке, но ко мне всегда приезжает безумно голодным.

Я вообще никогда намеренно не размышляла о том, какое влияние Алекс имеет на женщин: было вполне очевидно, что он поражает и привлекает не только меня, но и других, многих, практически всех. Наши свидания случались по большей части наедине, и поэтому я могла лишь догадываться о том успехе, который он обычно имеет в любом обществе, где есть женщины. Думать об этом было опасно - это как яд, которым вы травите себя сами. Поэтому я и не думала ни о чём, моя интуиция мне подсказывала, что с моей стороны будет большой глупостью не отхватить себе по максимуму от этого пирога счастья.

Мы вваливаемся в квартиру целуясь, и его ловкие, опытные руки  тут же устраняют нашу одежду, он тащит меня в постель, минуя душ, хотя знает, что я люблю заниматься этим только после душа – гигиена прежде всего, но ему действительно уже так нужно это, что он не может ждать. А вообще, Алекс  - большой любитель моих  ароматов, всегда норовит нюхать меня, как и я его, впрочем, а вода запахи убивает.

Бывает, я говорю ему, что хочу есть, и тогда он везёт меня в какой-нибудь хороший ресторан, и мы едим, вернее я ем, потому что его тарелки почти всегда остаются полными - Алекс не съедает и половины, и я всегда удивляюсь, откуда в нём столько силы, ведь он так плохо ест? А Алекс шутит, отвечая, что питается энергией Космоса. И только после ужина мы поспешно едем к нему, начиная раздевание ещё в лифте, потому что, пока он наблюдал за тем, как я ем, у него испарились остатки выдержки и терпения. Вообще, мой рот, мои губы и все связанные с ними манипуляции возбуждают его – это я заметила давно. Я знаю, что когда мы пьём кофе с круассанами вместе, мне нельзя облизывать губы – Алекс непременно снова потащит меня в постель, и не важно, когда это было в последний раз. Но главное не это, а то, что я хочу его, хочу постоянно, хочу безумно, и едва выдерживаю то время, когда его нет.

Алекс приезжает достаточно часто, каждые две-три недели, доделывать свои проектные дела. А потом я вдруг понимаю,  что дела эти все давным-давно закончены и приезжает он ко мне.

Иногда у нас бывает несколько дней, и мы даже гуляем вместе, иногда он прилетает на одну только ночь, а я не могу с ним остаться и после близости  убегаю домой под проливным дождём, снегом, по опавшей листве, по вновь пробивающейся весенней траве.

Однажды, открывая дверь в машину, я увидела его у окна, и почувствовала сердцем его тоску и одиночество. Капли дождя, стекавшие по его огромным окнам, были подобны его слезам. Мне запомнилось это, проникло в самое сердце, ведь главное - не делать никому больно.

Очень скоро мне становится ясно, что он серьёзно влюблён. Самым непостижимым и невероятным для меня образом. Только тогда впервые у меня возник вопрос, на который я очень долго не смогу найти ответ, как бы ни старалась:  что он нашёл во мне? Что?!  Что именно так его зацепило? Самые невероятные предположения строил мой аналитический мозг, но в первый раз полностью безуспешно.

Flunk - Blue Monday

Алекс переехал из Нью-Йорка в Сиэтл и звал меня с собой, много раз звал, иногда настойчиво, иногда с мольбой, но никогда не давил. А я никогда не воспринимала его всерьёз, относилась к нашим встречам как к счастливому продолжению летнего романа. Ни на секунду не поверила в искренность этих предложений, не услышала его, когда он сказал, что построил дом моей мечты на побережье. Как уже упоминалось, я всегда знала, где мои горизонты, и не питала иллюзий на его счёт. И самое главное, разрушить свою семью ради себя – что может быть хуже?! Причинить боль самым близким и родным людям ради призрачного и однозначно временного счастья за океаном  - такой сценарий не мог стать реальностью. Я не могла совершить такое.

А он всё приезжал... Мне было всё тяжелее и тяжелее к нему вырываться - Алёша уже много чего понимал, и мой обман мог легко раскрыться. Я забегала к Алексу лишь на пару часов, мы волшебно и долго занимались любовью, утопая в нежности друг друга, но чаще он жадно любил меня и не хотел отпускать, умоляя побыть с ним ещё. В его глазах с каждым разом, мне казалось, было всё больше грусти.  Я не хотела его огорчать,  не собиралась разбивать свою семью, но и отказаться от него не могла, ведь он давал мне очень много: столько тепла и нежности, сколько не давал никто и никогда. Его прикосновения пробуждали во мне женщину, поцелуи дарили радость, его тепло согревало меня и давало силы жить, работать, любить близких.

Мы занимались любовью, и эти мгновения всегда были волшебными, ничего подобного я никогда не испытывала со своим мужем. Алекс  читал меня, словно книгу, касался в том месте, о котором я лишь успевала подумать, целовал с такой нежностью и сладостью, что я проваливалась в иной мир.

Наверное, у него были тысячи женщин, думала я. Что ещё могло сделать его ТАКИМ любовником? И была права: может не тысячи, но десятки были, и он очень старался это скрыть. Его внешность и упорное стремление, выходя на люди, спрятать свою броскую красоту под длинными рукавами, тёмными очками и бейсболками - всё это было частью большого паззла под названием «Бурное прошлое Алекса»,  который я не хотела и никогда не собиралась складывать.

Взять по максимуму своё, получить все возможные удовольствия – это было моей единственной эгоистичной целью.

Глава 9 Париж

Jessie Ware – Wildest Moments

Gert Taberner - Fallen

Около года спустя после отъезда Алекса в США ему довелось поработать несколько зимних месяцев во Франции. Работа с его слов была настолько изнурительной, что он совсем не мог ко мне вырваться, хотя находился всего в трёх часах лёта. Но я подозревала другое: оказываясь вдали, он явно боролся со своим чувством и, скорее всего, обдумывал наш разрыв. Такой вывод ненавязчиво вытекал из его необычного поведения: приезжая ко мне, он был влюблён, горяч и нежен, уезжая, не звонил и не писал, в лучшем случае предупреждал, когда приедет, чтобы я заранее продумала график на эти дни, выделив для него время, но чаще просто сваливался мне на голову, ожидая в машине, пока я покажусь на горизонте.

И вот его нет уже целых полтора месяца, впервые так долго. Обычно Алекс приезжал через три-четыре недели, но бывало, что и каждые две, и  летал он тогда из США. А теперь всего лишь три часа отделяют нас, но его нет уже целых пятьдесят дней…

Последние две недели я мечтаю о нём без остановки, думаю о том, что только одно слово может мне помочь, маленькое слово из шести букв, давно набранное в моём телефоне, и которое я никак не решусь отправить  - «Скучаю…».

На дворе февраль, холод, серость, тоска. С Артёмом мы в очередной затяжной ссоре – не разговариваем уже три месяца или может больше. Я даже не помню, из-за чего мы поссорились, но мириться всё равно не хочу. Не желаю его слов, голоса, рук на мне.

И вот, в тот пасмурный, промозглый и невыносимо тоскливый день моя выдержка даёт слабину: палец будто не нарочно касается серого прямоугольника с надписью «Отправить». Из меня вырывается неожиданный выдох облегчения, и я говорю себе, что гордость гордостью, но иногда можно позволить и маленькие слабости.

Через минуту приходит ответ:

Alex: «Перезвоню через час: сейчас занят, не могу говорить».

И он действительно позвонил через час, я не слышала его голоса целую вечность, ведь пятьдесят дней это вечность? Или нет?

- Я заканчиваю работу и возвращаюсь в Штаты через три недели. У меня будет пять свободных дней, и я хотел бы тебя увидеть, поэтому могу приехать. Но у меня есть предложение.

- Какое?

- Приезжай ты ко мне в эти дни. Ты ведь не бывала в Париже?

- Я не бывала в Париже, - задумчиво отвечаю.

Мечты. Провести пять февральских дней наедине с Алексом во французской фееричной столице – что может быть заманчивее? И что может быть провокационнее, учитывая его периодическую настойчивость в одном определённом вопросе. Возможно, он запланировал опять что-нибудь вроде испанской церкви, и на этот раз всё может быть ещё хуже. Мне отчаянно хочется в Париж, а ещё отчаяннее к Алексу, ведь я уже невыносимо скучаю по нему, но мне страшно: какой болью это может обернуться для него? И для меня теперь тоже, для нас обоих.

- И я бы хотела поехать, но у меня есть условие, - предупреждаю.

- Какое?

- Ты не поднимаешь свою любимую тему ни разу.

Алекс долго молчит.  Потом тихо отвечает, но эта его намеренно небольшая громкость не может скрыть изнуряющей боли в его голосе:

- Только это тебя останавливает?

- Да.

После длительной паузы он даёт обещание:

- Не переживай, я не стану об этом говорить. Приедешь?

- Приеду.

- Вскоре тебе позвонит один человек, объяснит, что нужно сделать для получения шенгенской визы и поможет. И да, билеты не покупай – я скину тебе на имейл электронные. Хорошо?

- Хорошо.

Ritmo Love more

Алекса я вижу сразу, как выхожу в зале прибытия в аэропорту. Он непривычен, не похож на себя и оттого ещё более привлекателен: одет в тёплую большую куртку цвета хаки с серым песцовым мехом на капюшоне, толстый кремовый свитер с высокой горловиной и светло-голубые джинсы – в таком стиле я никогда его не видела. За два месяца его волосы отрасли так сильно, что стали похожими скорее на женские, нежели на мужские, но при этом, ни в коем случае не добавляют ему женственности, а даже наоборот, ещё ярче подчёркивают его мужскую привлекательность, буквально выпячивая её, делая этого красавца настолько сексуальным и влекущим объектом, что взгляд неизбежно находит и выделяет его из толпы. И я замечаю женщин: не все, конечно, но многие смотрят на него, не отводя глаз, ведь оторвать их невозможно.

Алекс встречает меня улыбкой и объятиями, но я чувствую слабость в ногах ещё до того, как он обнимет меня, до того, как мой нос впервые за последние два месяца втянет его запах, до того, как мои глаза встретятся с его карим взглядом на расстоянии десяти сантиметров друг от друга.

Я не знаю, что со мной происходит: всякий раз, как мы впервые после разлуки встречаемся, я перестаю существовать в текущем времени и оказываюсь в каком-то совершенно другом месте. Моё сознание перестаёт улавливать сигналы и воспринимать образы реальности, оно либо отключается полностью, уступая место подсознанию, либо перерождается, отправляя меня в мой внутренний мир - мир сексуального влечения, одержимости запахами, жажды прикосновений к коже и волосам, потребности в созерцании, в горячности и влекущей нежности мужского тела.

Но мой ли это мир? Возможно, он и не мой вовсе, а его, Алекса, а я лишь случайный в нём гость.

Наши губы на максимальном приближении, но не касаются друг друга, и постепенно я понимаю, что Алекс подстраивает своё дыхание под ритм моего, вдыхая то, что я выдыхаю. Внезапно замечаю, как его веки опускаются, он силится вновь раскрыть их, но влияние этой нестабильности неизбежно приводит к тому, что он несдержанно резко подаётся вперёд и наши губы, наконец, встречаются. Наш поцелуй – не просто интимное прикосновение, а страстное слияние губ, языков, рук, тел, сердец, душ.

Неожиданно я слышу прямо у своего уха приятный мужской голос, и он вежливо замечает на английском языке:

- Ну не будете же вы заниматься сексом прямо в фойе аэропорта!

Я отрываюсь от Алекса и смотрю своим затуманенным взглядом на говорящего. Постепенно картинка начинает прорисовываться - это светловолосый парень, голубоглазый, высокий, очень приятной внешности с широченной счастливой улыбкой, такой, какие бывают только у американцев.

Алекс долго дышит мне в ухо, делает это тяжело, сбивчиво, никак не может прийти в себя и открыть глаза, затем с явным усилием медленно поднимает голову, а во взгляде его густой туман… но он усилием воли приводит себя в чувство и негромко говорит:

- Познакомься, это мой друг Марк…  Mark, meet Valeria…

Я впервые слышу, как Алекс говорит на английском: красиво, уверенно, чётко, ведь это родной ему язык.

Он едва стоит на ногах, пытается что-то сообразить, но явно никак не может, потому что не отрывает от меня своих глаз, а я уже на Земле: меня ведь только что представили другу, первому за всё время!

- Nice to meet you Mark! I`m Lera, just Lera! – протягиваю ему руку.

И Марк обдаёт меня лучезарной доброжелательной улыбкой; где они берут их, эти улыбки? Алекс умеет улыбаться точно так же, да их вообще у него сотни, если не тысячи разных, на все случаи жизни. Если он не обижен и не расстроен, то будет улыбаться просто потому, что начался новый день. Как? Как у них это получается? Мы, русские, точно не улыбаемся так много и так щедро!

Наконец Алексу удаётся окончательно вынырнуть из своей прострации и  присоединиться к нам, обитателям грешной Земли. Втроём мы выходим из аэропорта и приближаемся к припаркованному у самого входа большому чёрному внедорожнику. Марк садится за руль, мы с Алексом сзади, причём Алекс старается смотреть куда угодно, только не на меня, и я всерьёз не могу понять, что происходит?

Любуюсь его длинными волосами, они почти касаются его плеч и закручиваются большими завитками назад. Такие волосы – мечта любой женщины, ведь укладку никогда делать не нужно - природа уже позаботилась обо всём.

Говорю ему:

- Ты похож на полярника…

- Много приходится бывать на воздухе, холодно у них тут зимой, а в этой куртке хорошо, - улыбается так сладко, что моему животу тут же становится щекотно.

- Волосы у тебя такие длинные… - тяну мечтательно.

Да, я так давно мечтаю запустить в них свои руки…

- Да всё никак не соберусь привести себя в порядок. Терпеть не могу эту процедуру!

- Какую?

- Стричься!

- Не нужно тебе стричься, мне очень нравятся твои волосы, вот такие, как сейчас… - я сама в шоке от себя. Ведь я никогда не умела флиртовать, не была нежной, чувственной, ласковой. Что случилось со мной? Что произошло? Когда я успела настолько размякнуть?

- Тебе нравится, когда я выгляжу женоподобно? - настроение его приобретает оттенок игривости.

- Не тебе переживать об этом, Алекс. Нет ничего в природе такого, что могло бы сделать тебя женоподобным. Твоё «мужское» настолько довлеет над всем остальным, что ты можешь ни о чём не беспокоиться! – спешу его заверить, к счастью, уже более твёрдым тоном.

Aaliyah - One In A Million (Urban Noize Remix)

Я протягиваю руку и согнутым пальцем провожу по пряди его волос, раскручивая большое кольцо завитка. Нечаянно обнаруживаю, что это моё невинное действие, даже не ласка, а просто вполне себе дружеское заигрывание, возбуждает меня. И не только меня: глаза моего красавца темнеют, внезапно он делается серьёзным, и по лицу его пробегает знакомая мне тень.

Отнимаю руку, стараюсь отвлечься, разглядывая машину: салон, чёрная кожаная обивка сидений пропитаны сильным, стойким запахом приторных женских духов. Невольно замечаю в нише между передними креслами упаковки с презервативами, много упаковок и высокий металлический стакан с кофе. Продолжаю изучать дальше и обнаруживаю на резиновом коврике, прямо у ног моего кавалера, раскрытую фольгу от презерватива. Спасибо, что не сам использованный предмет резиновой контрацепции – думаю. Настроение падает: не стоит и сомневаться - мальчики отчаянно развлекаются в Париже!

Неожиданно Алекс ловит мой взгляд, замечает то же, что и я, и резко на английском бросает:

- Чёрт, Марк, я же сказал тебе убрать в машине!!!

Тот спокойно отзывается:

- Я убирал!

Состояние моего духа хуже некуда. Алекс сжимает мою руку, а мне почему-то неприятно. И я нещадно себя за это ругаю: какого чёрта? Какие могут быть у меня к нему претензии? Кто мы друг другу? С какой стати ему, настолько сексуальному и темпераментному, блюсти какую-то там верность мне - той, которую он не видит месяцами. А если учесть характер моего любовника, то вряд ли он решает свои физиологические проблемы старинным народным способом, зачем ему это? Зачем, если есть женщины, всегда готовые с радостью помочь ему?

И тут мне становится не по себе, потому что мы никогда не пользовались презервативами. Я мысленно кляну себя за халатность и непредусмотрительность, переживаю о многих очень постыдных вещах. Если бы Алексу удалось сейчас прочитать мои мысли, думаю, они стали бы жирной точкой в нашем затянувшемся романе. Но он не может, а я уверенно погружаюсь в объятия подавленности. Потом осознаю, что средства контрацепции раскиданы по всей машине, из чего с высокой долей вероятности следует, что в случайных встречах оба эти героя всё-таки предохраняются.

- Останови на Елисейских,  - сухо приказывает Алекс. Он раздражён.

Мы выходим из машины, я вежливо прощаюсь с Марком, а Алекс тут же мне сообщает:

- Это не моя машина!

- Хорошо, - отвечаю.

- Моя в ремонте, я её стукнул немного, но сегодня в три мне её вернут! – заглядывает в глаза.

Я недоумеваю: чего он оправдывается? Говорю ему:

- Хорошо, Алекс, без проблем! Только води аккуратнее: машину не жалко, тебя жалко! - улыбаюсь, а самой так приятно, что та машина была не его, хотя это совершенно не мешает ему развлекаться в ней вместе со своим другом. Но настроение уже приподнятое. Да что там! Оно высотой с Эйфелеву башню!

Я впервые на Елисейских полях – широченная улица, по обе стороны которой раскинулись бутики и магазины почти всех известных мировых марок и брендов.

Алекс меня спрашивает:

- Тебе не холодно?

- Немного зябко, - отвечаю, - видно слишком разогрелась в самолёте, и теперь в контрасте на улице кажется совсем холодно! – такие люди как я всему и всегда находят объяснения.

Я немного дрожу, но для меня это совершенно нормальное явление, как бы тепло я не оделась. Алекс улыбается и тащит меня за руку в каком-то, очевидно, конкретном направлении. Наконец, мы упираемся в витрину с тремя манекенами, на них шубы: белая, чёрная и светло-серая. Алекс показывает на серую и говорит:

- Я каждый день проезжаю по этой улице в наш офис, смотрю и всякий раз думаю, что эта шубка будет идеально смотреться только на моей Валерии! - улыбается.

- Нет, Алекс, ты с ума сошёл? Шуба! Это ж целое состояние!

- Ерунда! – заявляет он. – Главное, чтобы тебе было тепло, ты вечно мёрзнешь. И да, состояние – это дом, который я построил для тебя, и на который ты даже не хочешь взглянуть.

- Алекс, ты обещал!

Он недобро смотрит и молчит.

- Пуховик намного теплее шубы! – продолжаю упираться.

- Откуда ты знаешь?

- Не помню… кажется, кто-то из подруг говорил.

- Полагаться на подруг глупо, мы сейчас купим её, и ты сравнишь, что теплее – то и будешь носить, - голос у него прямо елейный.

- Я категорически не принимаю таких подарков! – сопротивляюсь.

Алекс вдруг нервно распрямляется, разворачивает меня лицом к себе, раздражённо смотрит в глаза и спрашивает:

- Почему я никогда не могу тебе ничего подарить?!

- Ты прекрасно знаешь сам, почему.

- Нет, не знаю! Это нормально, когда мужчина хочет сделать приятное своей женщине, побаловать её немного! Или много!

Меня так и подмывает выдать нечто вроде: «А кто тебе сказал, что я – твоя женщина?», но мне, разумеется, хватает ума ответить другое:

- Алекс, я, безусловно, как и все девушки, люблю подарки, но как, ты думаешь, я буду объяснять происхождение этой шубы?

Он мгновенно мрачнеет, смотрит какое-то время в сторону, затем неистово взмахнув своими длинными чёрными ресницами, устремляет на меня гневно-карий взгляд:

- Меня это не касается. Моё дело - сделать так, чтобы тебе было тепло, и ты не болела, как в прошлый раз!  (А в прошлый раз я приезжала к нему с температурой, и он, любя меня, заметил, что я горячее обычного).

Я не знаю, что можно ответить на такое заявление, а в это время его руки поднимаются и упираются в стекло по обе стороны от меня, полы его никогда не застёгнутой куртки раздвигаются, образуя вокруг меня вигвам.

- Я бы и не спрашивал твоего мнения по поводу конкретно этой покупки, поскольку оно никакой смысловой нагрузки не несёт, но! У них там их, оказывается, целых пять размеров, а я в размерах не силён, как и в выборе моделей, поэтому мы сейчас зайдём, всё перемерим и купим тебе шубу. Ясно?

- Я сказала, нет, Алекс!

В этот момент он прижимает меня к стеклу, его губы касаются моей шеи, затем глубоко, интимно, сексуально ласкают её, его нос опускает мой шарф ниже, язык и губы страстно терзают декольте, а бёдра плотно прижимают мои к толстому стеклу витрины элитного магазина на Елисейских полях. Алекс выдыхает горячий воздух прямо на нежную кожу моей груди, запах и мягкость его волос, оказавшихся прямо перед моим носом и щекочущих его, сводят меня с ума, я неимоверным усилием воли сдерживаюсь, чтобы не запустить в них свои пальцы. Моё голодное тело заходится в животной истоме, и в этот момент хитрец хрипло задаёт свой вопрос:

- Ну так что… хочешь?

- Да! – почти выкрикиваю.

Он резко отрывается, хватает меня за руку и тащит в магазин, а я, упираясь, стыдливо восклицаю:

- Я не об этом… сказала «да»!

Алекс, не останавливаясь, резко оборачивается и, подняв бровь, спрашивает:

- А о чём же?

Я в тупике, впервые в жизни не знаю, что ответить. Не признаваться же в неуёмной похоти, о которой меня никто не спрашивал! Пока я мешкаю, Алекс затаскивает меня в магазин, где три милые девушки в лиловых костюмах широко улыбаются, тычет пальцем в серую шубку, и они тут же находят для меня размер. Блондинка элегантно приглашает меня пройти в примерочную – просторное помещение с зеркальными стенами и подиумом, а я едва улавливаю обрывки фразы, тихо сказанной Алексом на английском:

- Уберите ценники.

- Конечно, месье, - отвечают ему.

Шубка на мне – сногсшибательное серебристое чудо, невероятно тёплое и лёгкое, с капюшоном, достаёт почти до колена – всё как я люблю. Я уже очарована этой вещью, а у меня ведь и впрямь никогда не было шубы. Вообще никакой. Просто сейчас в моде пуховики!

Я упрямо снимаю с себя шубу, готовлюсь сказать, что она мне не нравится, но Алекс, пристально следящий за моим лицом, опережает меня:

- Попробуем другую?

И дело даже не в тупике, в который он загнал меня этим предложением, а в том, что я внезапно осознаю, как сильно ему хочется хоть что-нибудь мне подарить. Мой очередной отказ от предложений и подарков больно хлестнёт его. И вот это, такое простое понимание, заставляет меня ответить следующее:

- Мне нравится эта.

Его красивое, да что там - божественное лицо расплывается в счастливейшей, довольнейшей улыбке удовлетворения. Алекс подходит ко мне и, аккуратно обняв за талию, нежно целует в губы.

Глава 10. Даосские практики

Adam Lambert - Outlaws Of Love (Full)

Парижские апартаменты Алекса шикарны и унылы одновременно. Шикарны, потому что он не изменяет себе -  даже временно снимая жильё, умудряется найти просторы стекла и металла. А унылые, потому что полностью серые: это светлый приятный успокаивающий оттенок, но всё же серый. Серые стены, серый с белыми вкраплениями деревянный пол, серые ковры, серое постельное бельё, серые шкафы и панели кухни, серая ванна, серый кафель, серое всё. Ни одного яркого или жизнерадостного пятна во всей квартире. Лишь разливающаяся по просторам серо-стеклянной студии красивая нежная музыка, не выключаемая даже на время отсутствия хозяина, немного исправляет ситуацию, добавляя в грустное настроение этого жилища немного радости и жизни.

Я замечаю, что постель не убрана, из чего следует, что прислуги здесь нет. Важнее другое: бельё смято только с одной стороны, с другой – идеально ровная простыня и никем не тронутая подушка. И снова знакомое чувство щекочущего томления в животе: значит, в этой квартире он ни с кем не спит. Это так приятно, что слов нет!

С пришибленной улыбочкой принимаю душ. Предвкушаю секс с ним, и чёрт возьми, я на грани. Боюсь, сегодня ему будет достаточно только коснуться меня там, и то, чего он так умело обычно добивается, произойдёт само собой. Я чувствую себя мартовской кошкой, но ничего не могу с этим поделать, а если откровенно, я прислушиваюсь к себе и удивляюсь тому, как цветёт во мне каждая моя клетка.

Я чувствую себя ЖЕНЩИНОЙ.

Выйдя из душа, не нахожу Алекса в спальне и укладываюсь на его подушку - от неё пахнет им, его кожей, волосами, и я, закрыв глаза, плыву в этом запахе, словно в спокойной  реке. Я жду его, уговаривая своё вырвавшееся из подчинения тело не сходить с ума, зажимаю ноги, потому что там, между ними, творится что-то невероятное. Подобного со мной никогда ещё не было: мне не то, что не терпится, а до одури необходимо это, ведь желание мучает уже давно, начав свои издевательства ещё дома и достигнув в аэропорту своего апогея, недвусмысленно напомнив о себе в машине, и вот теперь я уже не в силах его сдерживать. C усилием снова сжимаю свои бёдра – Господи, что он там возится на этой своей кухне?!

Встаю, одеваюсь, иду к нему. Алекс уже переодет в футболку и выглядит  до изнеможения сексуально из-за проступающих  сквозь тонкую ткань очертаний мышц на спине, руках, из-за своих широких плеч, внушающих женщинам мысль о незаурядной силе и мужественности, из-за обтянутых джинсами идеальных в своих контурах и объёме ягодиц, от созерцания которых живот просто скручивает, из-за своих волос, которые слегка завитыми прядями уже полностью скрывают его шею, из-за босых ног, которые тоже сексуальны, и одна из ступней стоит вертикально, опёршись на другую.

Алекс, похоже, понятия не имеет, о том, что со мной происходит в эту секунду - старательно чистит и режет фрукты, укладывая их на плоское стеклянное блюдо, и одновременно что–то готовит. Присматриваюсь – это устрицы! Они уже политы каким-то соусом в чёрной пластиковой одноразовой кастрюле и разогреты в микроволновке. Это полуфабрикат, гениально придуманный для тех, кто любит лакомиться, но не умеет готовить. На большом стеклянном столе разложены пакеты с незнакомыми мне продуктами, французские багеты, сыры, круассаны в корзинке, картонные коробки с причудливыми пирожными. Похоже, к моему приезду Алекс готовился.

Yoste – Haku

Я подхожу тихо, обнимаю его со спины.

Да, обнимаю! Потому что моя гордость и холодность давно проиграли решающую партию моей сексуальности. С недавних пор она не только есть у меня, но и уверенно перенимает бразды правления в свои руки.

Алекс разворачивается и, улыбаясь, нежно обнимает в ответ, долго не может отпустить, зарывается носом в мои ещё влажные волосы и говорит:

- Ты перестала пахнуть собой, так сладко было нюхать тебя в аэропорту, обязательно было мыться так сразу?

- Я думала, мы не будем откладывать наше основное занятие на потом, а как обычно займёмся им сразу. Но ты, я смотрю, увлёкся тут не на шутку!

Алекс смеётся, намеренно целует меня не в губы, а в щёку, говорит:

- Должен же я накормить тебя!

- А меня в самолёте накормили!

- Но если ты поешь ещё, тебе это будет только на пользу!

- Разве?

- Конечно! Смотри, какая худая!

- Понимаю, ты хочешь сделать меня толстой…

- Вы, женщины, похоже, мало что понимаете в своей же женственности! Прямо оголтело одержимое увлечение худобой, чрезмерной, я бы сказал!

- Специфическое у тебя мнение, замечу.

Waves  by Mattia Cupelli

Но его тёплые руки уже у меня на талии под халатом, по бокам, а у меня это особенная зона, его прикосновения в этом месте всегда имеют последствия, он это чувствует и тут же их убирает, и я… я снова не понимаю, что происходит?  Нет сомнений, что он хочет меня - его темнеющий взгляд я уже ни с чем не спутаю, но видно же, что этот горячий мужчина, упорно себя сдерживает, как тогда в Испании, когда я выяснила, что секс и алкоголь в неумеренных количествах несовместимы.

Но сегодня мы не пили, так в чём же дело?

Садимся за стол, едим, Алекс не сводит с меня своих тёмных глаз, улыбается, пытается шутить, но у него не слишком гениально это выходит, и я чувствую напряжение. Наконец, он приносит два изящных бокала и наполняет их белым вином, а я думаю: «Ну давай, ещё и напои меня, а потом займёмся тем, что станем ждать, пока протрезвеем!»

Сам Алекс почти ничего не ест, а вино лишь пробует. Я пытаюсь повторять за ним и нарываюсь на замечание, что он старался, а я обижаю его своим плохим аппетитом, но моя незаурядная сообразительность как всегда находит, что ответить:

- В самолёте очень сытно покормили, и я пока ещё не голодна.

Не перестаю мысленно вопрошать небеса, когда же эта пытка закончится? Я хочу и при том сильно, так отчаянно, что скоро уже наброшусь на него сама.

А ведь я никогда такой не была: он сделал ЭТО со мной, сотворил и теперь измывается. Как? Как сказать ему, что у меня всё ноет внутри, стонет, нет, изнывает от желания слиться с ним? Как вообще женщина может признаться в таком и не опустить себя?

Поэтому я молчу.

Наконец, Алекс уходит в душ, предупредив, что убирать не нужно, он сделает это сам. Ага, как же! И я буду ждать, пока Их Сиятельство Чистоплотность наведёт порядок в своей кухне? Конечно, убираю всё сама. Жду.

Алекс выходит, его бёдра замотаны в полотенце, глаза темнее некуда, он серьёзен, а это уже говорит о неотвратимом приближении того, чего я так жажду. Нарочно кладу голову на его подушку, он ложится рядом, но не обнимает меня, а смотрит в глаза. Я в полнейшем недоумении: что он делает?

Но моя роль очень маленькая в этом спектакле, главная всегда принадлежит ему, и у меня нет ни малейшего желания что-либо менять: во-первых, в сравнении с ним, я знаю слишком мало о сексе, можно сказать почти ничего не знаю, я – младенец в этом вопросе, а Алекс не то что знаток, он эрудит, если бы за сексуальные умения учредили научную степень, этот парень получил бы её первым.  Во-вторых, я до ужаса боюсь сделать что-нибудь не так, ведь Алекс однажды уже убрал мои руки со своей головы. Больше я к ней притрагиваюсь, но как же хочется! И ещё в постели у нас возможна любая поза кроме той, когда женщина сверху, и это под давлением его незаурядного мастерства в вопросах интима наталкивает на очень глубокие и тревожные мысли.  Я почти ничего о нём не знаю, он никогда не рассказывает о себе много: может лишь поделиться обрывками отдельных событий, которые, по сути, маловажны. Замечая все эти особенности, соединяя их в единое целое, я ощущаю множество скрытых в нём тайн. Уверена, Алекс прячет намного больше, не только истинную причину своей неприязни к любованию его обнажённым телом.

Bliss - Remember my name

И вот он лежит рядом и дышит спокойно, но глаза уже даже не тёмные, а просто чёрные.  Мы долго смотрим друг на друга, ничего больше не делая, и я принимаю тот факт, что давно перестала его понимать – просто доверяюсь. Наконец, его рука ложится мне на талию, медленно ползёт к бёдрам и начинает ласкать. Глаза в глаза, и движения его руки – единственная переменная в пространстве этой комнаты. Я безучастно и неестественно спокойно наблюдаю ручьи, растекающиеся по моему телу, сливающиеся в реки, образующие дельты, впадающие в моря, соединённые в океаны острого сексуального возбуждения.

Глаза мои открыты, но смотрят они уже не на Алекса, а в какое-то вновь открытое мною пространство, где энергия души больше не является явлением обособленным, но способным контактировать с энергией другой души, и не просто взаимодействовать, а сливаться с ней в единое целое. Это слияние наполняет сознание новым блаженством, медленно перевоплощающимся в необыкновенно глубокое физическое удовольствие.

Это не оргазм, а нечто несравнимо большее, интенсивное, полное, захватывающее все уровни и подуровни сознания, заставляющее трепетать на уровне атомов.  Это наслаждение осознания!

Подобные ощущения я испытываю впервые, но быстро догадываюсь, что это: тантрический секс - вот, что мы практикуем в данную секунду. Но самое удивительное то, что познавая его впервые, я ощущаю и ценю каждую миллисекунду этой растянутой, расплавленной во времени близости.

Ни один мой мускул не напряжён, ни одна клетка, ни одна мысль: всё, что происходит – естественное течение и перетекание энергий из одного состояния в другое.

«Тантрический секс не предполагает оргазма, а значит, разрядка не наступает ни для мужчины, ни для женщины», - вспоминаю.

Не выдерживаю и приближаюсь к его губам, мысленно прошу поцелуя, и Алекс слышит этот призыв: прижимается к моему рту, но не страстно - всё с той же медлительной нежностью трогает мои губы своими, обхватывая их по отдельности и вместе небольшими, только дразнящими захватами. Его язык словно случайно касается моих губ, лишь едва задевает их, и со мной происходит нечто необъяснимое. Это оргазм. Самый настоящий и самый обыкновенный, никаких высоких уровней, затронуто только физическое воплощение меня, и произошло это от поцелуя. Возможно ли такое?  Ещё как возможно, если Вы ждали секса с сексуальным гением в течение двух месяцев, если он красивый и влекущий своей наготой лежит рядом,  лаская Ваши губы своими губами.

Я скрываю случившееся: не издаю ни звука, не меняю своего положения, не совершаю движений, не открываю глаз, продолжаю принимать ласки умелых губ и рук.  И я не представляю, как и почему, но он знает о нём! Знает, потому что дальше нежно приподнимает моё бедро, и, не меняя нашей позиции, совершает свой первый толчок.

Никогда я ещё не была так благодарна Вселенной за то, что человеческие особи мужского пола наделены этим органом, и он именно такого размера, какой заставляет меня всем телом выгнуться навстречу, вымаливая, выпрашивая движений. Мужской несдержанности, жадности, даже может быть грубости, немного, совсем чуть-чуть.

Но Алекс двигается медленно и осторожно, это не фрикции, нет, это нежнейшие ласки, даруемые мужским телом женскому.

Его карие радужки умоляют меня не отрывать взгляда, стремятся удержать, но то, что он творит внутри меня, делает это очень сложным. Я вижу его приоткрытые губы, и мне хочется кончиком своего языка повторить их красивый контур, потом захватить и сжать зубами так, чтобы ему было немножко больно. Безумно хочется, так сильно, что… спустя очень короткое время меня накрывает мощнейший оргазм. Долгий, интенсивный, разноцветный, как радуга.

Алекс улыбается, потому что ощущает мои внутренние сокращения, но не прекращает своих поцелуев, покрывая ими всё моё лицо. Он останавливается на короткое время, давая мне небольшую передышку, затем продолжает двигаться: мы двое, словно французский сыр, медленно плавимся в растянутом темпе нашего обоюдного, соединённого в одно, движения. Никакой страсти, никакой спешки, никаких стонов, никаких криков «Алекс».

Наш необычный на грани изнеможения тантрический секс длится около двух часов.  За это время я испытываю ещё семь оргазмов.

Алекс покидает меня, и я понимаю две вещи: он не разрядился ни разу, а мне, несмотря на многочисленные и достаточно сильные вспышки, мало - страстно хочется его резких, интенсивных толчков, причём они так сильно мне нужны, что я начинаю рыдать. И это не слёзы огорчения или обиды, а какие-то безродные эмоции, которые я сама не могу ни с чем связать и объяснить.

Но Алекс моих рыданий не видит, он исчезает в своей квартире. Надолго. Такое случается впервые – раньше после секса он долго и томительно сжимал меня в своих объятиях, и я всегда понимала, что это нужно в большей степени ему, нежели мне.

Теперь вот не нужно.

Coldplay  - Midnight

Успокоившись, включаю ноутбук и ввожу в поисковике «Тантрический секс зачем мужчине?». Ответ находится почти сразу: конечная цель  - преобладание и давление сознания над телом, стремление научить физическое подчиняться разумному. Оно, в свою очередь, проконтролирует все физиологические процессы и в первую очередь - сексуальную энергию, которая будет трансформирована в другие виды энергий: созидания, мудрости, творчества. В основе учения (по Аюрведе) лежит легенда о том, что мужское семя – мощнейший источник энергии, теряемый при каждом естественно (или неестественно) завершаемом совокуплении. Отсюда вывод: каждый мужчина должен стремиться к сокращению потерь своей живительной энергии вплоть до приучения тела к полному отказу от секса, как абсолютного зла.

Я уже успела понять, что Алекс – это мощнейший бесперебойный генератор сексуальной энергии: он разгорается от мелочей, и происходит это настолько быстро и неукротимо, что иногда диву даёшься, как он это делает, а главное, как он с этим живёт?  Похоже, теперь мой друг решил научиться управлять своим незаурядным сексуальным аппетитом.

Иду к нему. Мой герой сидит на стуле, поджав ноги, полностью одетый, хотя выходил голым, ковыряет вилкой свой недоеденный зелёный салат, смотрит в окно размером во всю стену кухни, разглядывая виадуки с мелькающими авто, соединяющие башни и небоскрёбы этой суперсовременной части Парижа.

Сажусь рядом, и он поднимает на меня свой полный печали взгляд. Спрашиваю его:

- Ну и как, тантрический секс тебе понравился?

- А тебе?

- Я первая спросила.

- Ты делала это раньше?

- Нет, сегодня в первый раз.

- Я тоже.

Молчание.

- Не вижу, чтобы ты был доволен.

- Так и есть. Я не в восторге, - вновь смотрит на суетящийся под нами Париж.

- Зачем тогда делаешь это?

Некоторое время Алекс молчит - очевидно, формулирует ответ для доступного мне изложения:

- Хочу подружиться со своим телом.

- В плане?

- В плане я им управляю, а не оно мной.

- Звучит интригующе, но не похоже, чтобы вы оба были довольны! – мягко сообщаю свои соображения и при этом нежно ему улыбаюсь.

Чёрт, кажется, я неосознанно пытаюсь его соблазнить…

Не знаю почему, но мне вдруг становится совершенно очевидным, что Алекс не развлекался с француженками. То, как он отреагировал на поцелуй в аэропорту, как его тёмный взгляд почти не светлел за всё время с момента моего приезда, говорит лишь об одном – о длительном, очень длительном воздержании. Может не во все эти два месяца, но в последние две недели точно.

А дальше в серой стильной квартире ставится спектакль под названием «Я  удовлетворён, больше ничего не хочу», и у этого спектакля есть только один зритель – я. Он спокойно восседает в кровати главного героя, случайно обнажив плечо и едва приоткрыв грудь, и делает вид (то есть тоже играет, но в своей собственной постановке), что усиленно что-то ищет в своём ноутбуке, а сам, конечно, наблюдает краешком своего хитрющего глаза за развитием событий на главной сцене. А там разворачивается драма: сильный и мудрый властитель своего тела бестолково слоняется по квартире и ищет, чем бы себя занять, ведь накопленную энергию мужского семени нужно теперь на что-нибудь потратить.

Я сгибаю ногу, и пола белоснежного махрового халата медленно сползает в сторону, обнажая всё глубже и глубже моё бедро, а бёдра у меня красивые, и я отлично об этом знаю. Наблюдаю за Алексом: его взгляд уже поймал моё представление и замер в созерцании. Какое-то время он тяжело дышит, потом нервно отводит глаза и как загнанный зверь сбегает на кухню - воля прежде всего.

Минут двадцать спустя, очевидно, успокоившись за это время, Алекс возвращается и подходит к панорамной стене спальни, ни разу на меня не взглянув:

- Не хочешь прогуляться?

Интересное предложение. Значит, секса больше не будет. Даже тантрического.

- Почему бы и нет. К тому же, мне нужно вывести в свет свою новую шубу… - соображаю вслух.

Алекс расплывается в улыбке и даже позволяет себе один короткий взгляд на меня, который почти мгновенно сползает на мою грудь и тут же, как ошпаренный, возвращается к небоскрёбам Парижа.

Облачаюсь в платье с глубоким декольте, высокие сапоги на каблуках, ну и, конечно же, шубку.

Garou – Burning

И мы идём гулять по вечернему Парижу.  Небо уже прояснилось, остатки севшего солнца заливают его романтичным розовым светом, перетекающим в золотой. Высоченные башни из стекла и металла соединены между собой запутанными лабиринтами площадок с мини садами, фонтанами, бассейнами, виадуками, связанными сложными петлями между уровнями.

Мы уверенно шагаем по запутанному маршруту, часто пользуемся лифтами, то вниз то вверх, и без Алекса, честное слово, я бы не нашла дорогу назад. Наконец выходим на открытое и свободное пространство  - площадь Дефанс, у основания которой воздвигнуто потрясающее строение – гигантская четырёхугольная Арка в виде белоснежного квадрата, стоящего на одной из своих сторон – символ современности в искусстве и архитектуре. Место действительно красивое, особенно для меня, любителя hi-tech.

Площадь обрамлена высоченными суперсовременными небоскрёбами и заканчивается огромным замысловатым бассейном, выложенным мелкой яркой разноцветной плиткой.  Он глубоко обрывается искусственным водопадом, ведущим в длинный модный сад, украшенный странноватыми скульптурами в новейшем стиле, и упирается в ещё один бассейн с большими цветными бусинами на тонких шпилях, воткнутых в плоский открытый резервуар с водой.  Подобного я раньше не видела – казалось бы нет ничего такого, чем стоило бы восхититься, но эти футуристические шары на длинных спицах на фоне старого города, открывающегося с этой площадки на возвышении – завораживают. Отсюда видна дорога, ведущая к Триумфальной арке, и даже виднеется Эйфелева башня.

Внезапно я получаю ещё одно предложение:

- Ты не проголодалась? Может, съездим в ресторан?

- Думаешь, это тебе поможет? - изо всех сил стараюсь не ехидничать.

- Почему не попробовать? – негромко спрашивает.

- Дома у тебя полно еды, однако ты не особенно хотел её есть. Считаешь, ресторанная кардинально лучше?

- Поглядим, - отвечает. – По крайней мере, смена обстановки – всяко  лучше, чем дома сидеть.

- А ночью что будем делать? – подначивает моя неугомонная вредность.

Алекс вздыхает и с выдохом протяжно сообщает:

- Спа-а-ать!

- В одной постели или в разных? – я совсем обнаглела, похоже.

- В одной, конечно! – смотрит испуганно.

- Ну-ну, - отвечаю.

Celine Dion Et Garou – Sous Le Vent

Мы возвращаемся теми же лабиринтами к дому, спускаемся в подземные гаражи, находим отремонтированный чёрный Porsche, едем в ресторан. Алекс всё это время серьёзен, молчалив и неспокоен.

В ресторане я снимаю шубку, отдаю швейцару, но моё глубокое декольте скрыто под бирюзовым шарфом. Нас провожают к столику. Алекс одет в голубой кашемировый джемпер - мой любимый. Он выглядит в нём не просто красиво, но ещё и трогательно, ведь baby blue – совершенно точно его оттенок, необычайно волнующе подходящий к его карим глазам и чёрным локонам.

В помещении занято около пяти столиков, и гостьи этого заведения одна за другой предсказуемо устремляют свои взоры на моего спутника.  Эти взгляды защёлкиваются, как замки, или прилипают, как скотч – не отдерёшь. Меня забавляет этот неизменный эффект присутствия Алекса, где бы он ни был. Стягиваю со своих плеч бирюзовый шарф и понимаю: я – жестокая женщина. Это чёрное платье создано исключительно с целью соблазнения, ведь оно открывает плечи почти до середины, а грудь ровно настолько, сколько нужно мужскому воображению, чтобы не на шутку разгуляться.

Алекс в полнейшем потоплении - мне кажется, он уже готов сдать все свои бастионы.  Бедный хранитель энергии мужского семени не справляется с задачей не смотреть, ведь мы сидим друг напротив друга и по замыслу ресторана должны общаться около часа, пока нам не принесут блюда. Эффектность декольте постепенно начинает проявлять себя настойчивыми,  и даже упорными взглядами других гостей этого утонченного и явно дорогого места. И я уже сама жалею, что надела его.

Спрашиваю Алекса:

- Ну, и сколько ты уже тренируешь себя?

Он бросает быстрый вопросительный взгляд, но не отвечает – возвращается к своему бокалу с белым вином.

Я с улыбкой настаиваю:

- Как долго твоя воля не сдаётся?

- Мы можем об этом не говорить? – вскидывается, но даже резкость в его исполнении выглядит лаской, настолько это мягкий в общении человек.

- Хорошо, я не буду. Извини.

Делаю глоток белого вина - оно изысканно в своём аромате и вкусе, выгодно отличается от наших вин тем, что алкоголь практически не ощутим, поэтому его букет раскрывается ярче и глубже. Я получаю удовольствие от вина, немного прикрыв глаза и сложив губы трубочкой. Алекс смотрит на меня как парализованный, выглядит так, словно окончательно потерял с таким трудом удерживаемый контроль над своим самообладанием.  Я помню:  мои губы это то, что возбуждает его больше всего.

Моё сердце наполняется неподдельным состраданием, потому что выглядит мой бог секса действительно жалостливо. А страдалец, тем временем, не отрывая своего взгляда от моего рта,  внезапно признаётся:

- Два месяца…

- Верится с трудом! - отвечаю я, а он мученически отворачивается.

Нам приносят еду: Алекс ковыряет вилкой улитку, набитую чем-то противно зелёным, но так и не прикасается к ней, делает глоток вина и спрашивает, долго ли я буду есть. А я отвечаю, что долго, ведь у меня огромный стейк в яблочном сиропе – настоящее кулинарное произведение искусства. Я медленно расчленяю его на кусочки и поглощаю их также неспешно, наслаждаясь вкусом и закатывая глаза.

Алекс на меня не смотрит, уставился в окно, за которым из-за темноты ничего не видно, кроме мелькающих белых и красных огней пролетающих мимо авто.

А моей опьяневшей голове теперь ещё и хочется поговорить о жизни:

- Знаешь, а я против вегетарианства. Ну вот, зачем нам, плотоядным, отказывать себе в удовольствиях? У нас ведь и так их не слишком много, а жизнь такая короткая!

И вот тут меня пронзает свирепо-похотливый взгляд. Я понимаю, что от бастионов уже ничего не осталось, глубокий ров пересох – я на подступах к цели.

Но воля Алекса железобетонна: его взгляд зафиксирован на полном дорогого белого вина бокале, блюдо нетронуто и одиноко страдает от бесцельного ковыряния вилкой.

Imagine Dragons Radioactive

Думаю: надо развлечь бедолагу. Отрезаю кусок телятины покрупнее, обмакиваю его в яблочный соус и говорю:

- Не хочешь попробовать стейк? Уверена, он намного вкуснее твоих зелёных улиток!

Алекс поднимает глаза - в них мука. Я открываю свой рот и беспощадно соблазнительно отправляю в него кусок телятины. Человек-скала заворожено за этим наблюдает, уже даже не пытаясь  отвлечься окном, а я медленно и грациозно поднимаюсь, подхожу к нему, беру за подбородок и передаю кусок мяса. Конечно, наши губы при этом соединяются плотнее некуда.

Мог ли он отказаться? Конечно, нет. С моей стороны это был нечестный и беспроигрышный ход, ведь всё, что касается моего рта – мощнейший стимулятор буйной сексуальной энергии моего неординарного любовника. А вот Даосские учения, скорее всего, об этом не знают, и Аюрведа не ведает.

Моя диверсия сражает Алекса окончательно: он вскакивает, бросает на стол деньги, хватает меня за руку и тащит к выходу. Мы буквально запрыгиваем в машину, припаркованную в относительно тёмном и безлюдном месте, причём от нетерпения трясёмся оба.

Спинки сидений одновременно плавно опускаются – у Алекса всегда дорогие машины. Его губы страстно, жадно, несдержанно терзают меня, мне даже кажется, он слегка укусил моё бедро, но не причинил боли, а только распалил ещё сильнее. Когда его руки лихорадочно стягивают моё платье и обнаруживают отсутствие белья, из него вырывается даже не стон, а глубинный мужской рык.

А я внутри себя торжествую! Все запущенные ракеты попали в цель: сдержать этого самца уже невозможно. Его руки на моей талии, мои ладони - на его могучей, горячей, сексуально разрисованной чёрными волосами груди. Он толкается в меня и делает это страстно, голодно, а я будто по глотку утоляю невыносимо мучавшую меня до этого момента жажду.

Алекс не ищет моего взгляда, он вообще даже не смотрит – его глаза сожмурены, брови соединены треугольником, сморщен лоб. Вот он запрокидывает голову назад, закусив губу, и ускоряется. Ничего более сексуального я ещё не видела – настолько много искренности и полного поглощения мужчины близостью – он весь в ней, целиком, и телом, и мыслями, и каждой своей клеткой. Наконец его слегка припухшие губы  рисуют страстное «О», но он запрещает звериному, подозреваю, рёву вырваться из себя - с силой закусывая нижнюю губу, но скрыться ему не удаётся, ведь я уже чувствую длительную интенсивную пульсацию внутри себя. Всё накопленное за два месяца семя наполняет меня до отказа своей энергией и удовлетворением.

К чертям тантрический секс и даосские техники по сбережению мужского семени во имя просветления и мастерства управления телом при помощи сознания – нет ничего прекраснее задуманного природой соединения мужского и женского с естественным завершением во имя продолжения рода человеческого.  Ведь то, что следует далее, говорит само за себя: лицо мужчины светится, его пылкие губы сладко и медленно растягиваются в улыбке насыщения. Он с неповторимой нежностью ластится, целует свою женщину, покрывая её лицо, шею и плечи поцелуями счастья - ведь теперь именно его нужно куда-то девать!

Глаза Алекса, довольные и сытые, ласково смотрят в мои, а я закусываю губу, чтобы предательская улыбка не выдала меня. Ну и что, что я намеренно, вероломно разгромила его Даосскую крепость воздержания? Главное ведь, что он сейчас счастлив, и в эту секунду его рука держит мою, сердце готово выпрыгнуть из груди не от напряжения сдерживаемой сексуальной энергии, а от бесконечного потока излучаемой им радости.

Теперь это совсем другой человек. Он словно был серьёзно болен, страдал физически и духовно, а теперь излечился и переливается всеми цветами радуги.

Мы едем домой расслабленные и довольные, Алекс не перестаёт улыбаться, глаза его горят, а я любуюсь им.

- Зачем ты ставишь над собой эти эксперименты? – спрашиваю.

- Зачем? А ты подумай! - улыбка моментально сходит с его лица.

- Я пыталась, даже в интернете глубоко просвещалась «по теме»! – сознаюсь.

Он некоторое время молчит, затем нервно выдаёт:

- Я вижу тебя в лучшем случае два дня из тридцати или даже реже.  Что прикажешь мне делать в остальные двадцать восемь, если уже на пятый день мне хочется грызть стены?

Я в ужасе. Эта простая математика никогда не приходила мне в голову, как и то, что Алекс пытается быть верным. Не всегда конечно, вряд ли он весь этот год терпел, ведь с его сексуальным аппетитом вытерпеть почти нереально. Внезапно осознаю, что своим глупым вопросом испортила нам обоим настроение и поставила сама себя в крайне неловкое положение. Он мужчина, причём горячий, а я отказываю ему в желании жить со мной, и вот он, похоже, пытается убедить меня в искренности своих намерений верностью. Никогда бы не подумала, что такое возвышенно-романтическое понятие как «верность», может оказаться настолько чудовищно жестокой реальностью в плане мужской физиологии.

Я разозлилась. Сама на себя. Но с языка едва не слетела колкость, адресованная ему: «Мы ведь не клялись друг другу в верности до гробовой доски!» Вовремя прикусила язык, в прямом смысле прикусила, чтобы он и не думал больше болтаться. Кажется, Алекс прав – чем меньше говоришь, тем лучше!

Мы входим в квартиру, Алекс недобро бросает:

- Готовься к продолжению, - с этими словами удаляется в душ, хотя он уже был там и не так давно.

Я раздеваюсь и ложусь в постель, на этот раз уже со своей стороны, предвкушаю какое-нибудь изысканное сексуальное наказание. И конечно же, как всегда, оказываюсь права.

Shameless - The Weeknd (Sofia Karlberg cover)

Алекс выходит из душа совершенно голым, его мокрые волосы зачёсаны назад, придавая ему немного дьявольский и одновременно просто умопомрачительный вид. Он смотрит на меня долго, таинственно, хищно. Затем начинает свои ласки, причём использует все свои методы и приёмы, всё то, что действует на меня безотказно, как он теперь уже знает, и доводит меня просто до исступления.  Я на грани, долго и изнурительно балансирую на самом краю, но мой опытный и, похоже, рассвирепевший любовник профессионально контролирует момент наступления оргазма, удерживая моё тело в точке пикового возбуждения и не давая разрядки.

- Ну как тебе? Нравится? А теперь представь, что это длится два месяца… - произносит, но его голос ломается, крошится. Я вижу, как сильно ему меня жаль и стыдно за свой поступок, но понимаю, что он пошёл на это с единственной целью – достучаться до меня.

- Просто приезжай чаще, - огрызаюсь.

И он снова становится злым, резким:

- Да? А может, ты просто напряжёшься однажды, подключишь весь свой умственный потенциал, толково раскидаешь всё по ячейкам своей аналитической матрицы и сделаешь, наконец, честные для себя самой и всех остальных выводы?

На мгновение мне кажется, что ему не двадцать шесть лет, а тридцать шесть или, может быть, даже сорок шесть.  Но в глазах его я определённо вижу нечто, совершенно несоответствующее возрасту, равному двадцати семи годам.

Его рука уверенно ложится между моих ног, я выдыхаю, предвкушая облегчение, но он ласкает меня невыносимо медленно, невозможно нежно,  едва касается, не задевая ничего, что могло бы облегчить мою участь.  Мне уже кажется, что степень возбуждения просто разорвёт меня, убьёт. В эту секунду, в это мгновение я являю собой один сплошной сгусток энергии, настолько плотный, что готовый, наверное, сравниться уже по своей мощи с силой чёрной дыры, но выпустить мне её не позволяют, а настойчиво делают всё, чтобы она продолжала накапливаться.

Его карие глаза глубоко и пристально глядят в мои, и вдруг я слышу:

- Я помогу тебе, только скажи «Да»!

Я уже ненавижу его, а он продолжает меня ласкать в самом возбуждённом месте, никогда в своей жизни не бывавшим настолько скользким:

- Одно слово, только скажи «Да»!

- Что? О чём ты?

- Да, я согласна стать твоей женой… - проговаривает медленно и, кажется, уже занимается со мной сексом глазами.

Удовольствие  смешивается с мучением, плавно перетекая в пытку: ни просьбы, ни уговоры мне не помогают, я эмоционально взвинчена и расшатана, почти уничтожена, впервые столкнувшись с жестокостью в самом мягком, справедливом и добром человеке из всех, кого встречала в своей жизни.

В эту секунду мне невыносимо сильно хочется произнести эти два звука, которые он так требует, но вместо них вспоминаю:

- Ты же обещал!

В тот момент, когда слёзы, невзирая на попытки сдержать их, затапливают мои глаза, Алекс останавливается. Я вижу, что он уже сожалеет о том, что делал. Его губы плотно, почти добела, сжаты, а в глазах мука и обида.

Через мгновение он уже между моих ног, раздвинув их шире руками, приподнимает меня, удерживая за поясницу, и аккуратно входит. Всего несколько его движений дают мне желаемое. Но облегчение не наступает: едва успевает затихнуть одна волна внутренних конвульсий, как меня накрывает следующая – ещё более мощная. А за ней ещё и ещё, снова и снова.

Вот так я узнала, что такое множественный оргазм, и произошло это тогда, в тот жестокий в своей поучительности раз, в тот долгий и странный день моих каникул в Париже.

Я обиделась. Очень сильно. После секса развернулась к нему спиной, всхлипывая, однако, не от обиды, а вследствие остроты только что пережитых ощущений. Моё сознание во второй раз в жизни постыдно отключилось во время оргазма – первый случился во второе наше свидание в душе.

Алекс просил прощения, и в его словах, в тембре его голоса, полного раскаяния, действительно была бездна сожалений. Он обнимал меня со спины, до боли вжимая ладонь в мой живот, и клялся в затылок, что больше никогда со мной так не поступит.

Однако его клятвы не были мне нужны. Что обижаться, ведь, по сути, я творила с ним всё то же самое только женскими методами. Он мучается, имея более чем скромную интимную жизнь, противоречащую его природе и возможностям.

В  ту ночь мы впервые в жизни были обижены друг на друга, но это не помешало нам заняться любовью ещё дважды. В последний, третий раз, Алекс любил меня стоя, и пока я извивалась под действием сладострастной силы его толчков, он тихо и нежно прошептал мне на ухо:

- Ты такая красивая, такая желанная, такая сладкая… Я изнываю от жажды любить тебя каждый день и по многу раз…  Скажи, что мне делать? Как быть с этим? Как мне жить?

Но вместо ответа, которого у меня нет, из моего рта вырывается стон очередного стирающего границы оргазма.

ГЛАВА 11. Игра на раздевание

Jetta – Take It Easy (MatstubsRemix)

Утром я просыпаюсь от пристального взгляда. Самый первый образ, отправленный в тот день моему мозгу на обработку, был как никогда прекрасен: большие карие радужки, окружающие тёмные зрачки, и чёрные немного загнутые кверху ресницы – глубокие умные глаза Алекса. Они явно чего-то хотят от меня, эти глаза.

Голова моего горячего любовника покоится на его согнутой руке, а сам он неотрывно смотрит на моё лицо. Как долго? Не знаю.

- Давно ты смотришь на меня?

- Давно.

- Увидел что-нибудь новое?

- Я не искал нового.

- А что же ты делал?

- Посылал тебе правильные мысли.

В тот день мы пересмотрели все основные достопримечательности Парижа: Лувр, Триумфальную Арку, Эйфелеву башню, Нотр-Дам, Собор Сакре-Кёр на Монмартре. Но, сказать по правде, я не была впечатлена настолько, насколько ожидала. Не знаю, может всё дело в холодном феврале, в котором мне довелось попасть в город мечты? Из всего перечисленного в списке запомнилась лишь одиноко висящая на гигантском деревянном стенде сама по себе неожиданно небольших размеров Джоконда, спрятанная под стеклом и огороженная синей лентой, недоступная во многих смыслах и, главным образом, по причине переполненности довольно большого зала туристами. Но мне всё же удалось протиснуться, чтобы хотя бы на расстоянии пяти метров взглянуть на неё, и ничего, ровным счётом ничего, не увидеть. Ну, может быть, если достать её из стеклянного кокона, водрузить на стенд прямо перед своим носом, выключить свет, а само полотно подсветить специальными фонарями, то тогда, вероятнее всего, её знаменитая улыбка может и обнаружится, но зачем? Зачем, если я могу увидеть гораздо более восхитительную в своей выразительности и переменчивости улыбку, повернув лишь голову назад, где за моей спиной стоит высокий молодой мужчина с длинными чёрными слегка вьющимися волосами и карими умными глазами.

Из всего увиденного впечатлил меня только Нотр-Дам - своей католической грандиозностью, историчностью, струящейся из высоченных сводов,  резных канделябров, сложных витражей, завораживающих своей красотой нас, потомков многих сотен лет вперёд. Собор Парижской Богоматери неотразим в своём великолепии и красоте, неподражаем в изяществе, умиротворении, созидании, в мудрости людей, создавших его и ушедших из жизни чуть менее десяти веков назад, оставив нам в наследие и назидание это шедевральное Творение.

Огромный старинный орган окутывает божественной музыкой прихожан и туристов, бесчисленных, а оттого ничтожных в своём нескончаемом потоке. По моим щекам струятся горячие слёзы: для моей истерзанной за последние сутки души, переполненной какой-то непонятной тоской, эта священная музыка стала той последней каплей, которой недоставало эмоциональному напряжению, чтобы излиться на мои щёки слезами.

Алекс обнимает меня с особенной нежностью и целует мои мокрые щёки, его горячее дыхание опаляет их, шею, уши, он шепчет мне слова сожалений и умоляет простить его за все проступки. Только я не понимаю, какие именно проступки он имеет в виду, за что просит прощения?

Я действительно этого не понимаю, потому что яснее ясного осознаю свою эксклюзивную вину в происходящем, ведь у Алекса, похоже, с самого начала были чистые и правильные намерения. В своём стремлении стать мне мужем он лишь воплощает естественное продолжение своего чувства, предусмотренное природой, назначенное Богом, продиктованное долгом. В отличие от меня, погрязшей в грехе, эгоизме, прелюбодеянии, да ещё и жестокости по отношению к нему.

Вернувшись в серо-стеклянную квартиру и едва закрыв за собой дверь, мы кидаемся друг на друга и не можем оторваться: ни голод, ни необходимость освежиться в ду́ше после долгого, изнурительного туристического дня, полного впечатлений, не могут остановить нас – мы оголодали.  Именно такой сценарий наших встреч и был самым частым - сюжет, ёмко умещающийся в определении «Несдержанность», «Неуёмное желание» или «Неукротимое взаимопритяжение».

Алекс пытается стянуть с себя свитер, не разрывая нашего жадного поцелуя, и в этот момент дверь его квартиры открывается, чтобы явить нам светящееся лицо голубоглазого Марка.

- Хей, ребятки! Ещё не наелись друг другом? – посмеивается. – А как насчёт провести вечер в приятной и весёлой компании?

Алекс явно недоволен этим вторжением и вопросительно вглядывается в моё лицо.

- Я бы с удовольствием! – сияю улыбкой.

Алекс без особого энтузиазма кивает, подозреваю, главным образом потому, что это я изъявила желание идти на вечеринку. А мне действительно интересно узнать Марка поближе – нечасто приходится общаться с настоящими американцами, ведь Алекс не настоящий, он как бы американец, но в то же время любит советские фильмы и чисто говорит по-русски!

Sofi de la Torre - $

В квартире Марка, такой же точно по планировке, как и жилище Алекса, но совершенно не серой, а наоборот пёстрой, яркой, изобилующей красками висящих на стенах в явном избытке художественных изображений Парижа и забавными статуэтками, нас уже ожидает приятная немногочисленная компания – две милые, красивые девушки – француженки. Обе стройны, скромно и даже просто одеты, не накрашены, но, несмотря на это, женственны.

Они говорят в основном на французском между собой и на очень примитивном и местами отчаянно кривом английском с Марком. Я с радостью предвкушаю уникальную возможность попрактиковать оба мои любимые и почти уже доведённые до совершенства языка.

Но общаемся мы недолго - вскоре Марк раздаёт бокалы. Начинаем мы с красного и достаточно вкусного вина, продолжаем белым, затем девушки плавно переходят на коктейли, а Марк на виски. Алекс твёрдо отказывается от спиртного, и мне прекрасно известно почему – у него имеются определённые планы на этот вечер и на мой счёт.

Достаточно захмелев и обсудив все доступные для незнакомых до этого момента людей темы, мы решаем сыграть в карты, но не просто так, а на раздевание. Предложили эту игру француженки, глаза Марка тут же вспыхнули как фары дальнего света, а вот на лице моего спутника мелькнуло напряжение. Мелькнуло и испарилось.

Мы начинаем играть, сидя на белом полу в позах по-турецки. Француженки очень шустро раздеваются до маек, и у меня возникает ощущение, что они вообще не стараются выигрывать. Следующий проигрыш принадлежит Марку: он снимает с себя полосатую рубашку, обнажив рельефное тело, слегка перекачанное в тренажёрном зале. Увидев это, захмелевшие француженки приветствуют красоту мужского тела своими протяжными «вау» и наперебой кидаются с ним заигрывать, особенно Ванесса.

Алекс ни разу не проигрывает, я тоже, и очень скоро замечаю, что он явно мне помогает, причём часто в ущерб своему карточному раскладу.

Наконец приходит и его черёд проиграть: он стягивает носок, обнажая свою сексуальную ступню - ноги у моего любовника так же красивы, как и все остальные части его тела. Француженки разглядывают его единственную обнажённую деталь, и по их лицам я понимаю, что скорость вращения тайного смысла этой вечеринки начинает неумолимо набирать обороты.

Во мне впервые просыпается ревность, но я реактивно бью её по голове, она покоряется и дремлет дальше.

Следующий проигрыш мой, я тоже могу снять носок или ремень, но избавляюсь от толстого свитера, потому что мне действительно в нём очень жарко. На мне чёрный с тонкими лямками топ, который смело можно отнести и к нижнему белью, и к летней одежде.  Эта майка немного приоткрывает мою грудь, а на верхней части одной из них у меня имеется небольшая круглая родинка, и Алекс всегда очень балует её своим вниманием. Однако сейчас эту родинку нескромно ласкает плотоядный взгляд Марка: Алекс в неистовом напряжении, но виду не подаёт, а мне эта игра начинает нравиться.

Следующей проигрывает Ванесса: она снимает футболку, оставаясь в белоснежном бюстгальтере и игнорируя тонкий красный ремешок на своих серых брюках.

Жадное внимание Марка мгновенно переключается на неё, и я слышу тихий выдох облегчения от своего горячего соседа. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него и наталкиваюсь на испепеляющий карий взгляд:

- Всё нормально? – спрашивает.

- Конечно! – улыбаюсь, и Алекс отвечает тем же, но мне почему-то кажется, что в эту секунду его зубы нервно поскрипывают.

Следующая игра получается напряжённой: неопределённая ситуация складывается между Алексом и сидящей около него Амбр, что в переводе с французского означает янтарь. У девушки действительно янтарные глаза – красивый медово карамельный цвет, и она не сводит их с Алекса.

Я ощущаю всем своим существом, как вихрь возбуждения всё сильнее закручивает нас пятерых, и создаю провокацию - совершаю ход, который оставляет моего спутника в безнадёжном проигрыше, ведь он не был готов к атаке с моей стороны.

Алекс медленно стягивает второй носок, обнажая вторую свою ступню, и, лёжа друг на друге, для меня они гораздо более сексуальны, чем накачанный огромный торс Марка, сидящего рядом со мной. С удивлением обнаруживаю, что сексуальны эти мужские ноги не только для меня, потому что Амбр просит меня на французском, который знаю в нашей компании иностранцев только я:

- Давай снимем с него свитер?

Я отвечаю:

- Он играет слишком хорошо - это будет нелегко!

- Если мы постараемся и сделаем это вместе, умение хорошо играть ему не поможет! – хитро улыбается.

Nick Jonas - Close ft. Tove Lo

Алекс неподвижен и ничем не выдаёт своей заинтересованности в нашей беседе, а мог бы попросить, чтобы я перевела для него.

Внезапно он тихо говорит мне по-русски, потому что русский кроме нас двоих никто не понимает:

- Хочешь раздеть меня?

- Нет, просто ты меньше всех проигрываешь.

- Ну, для следующего раза имей в виду: на мне только свитер и джинсы.

И тут я вспоминаю, что Алекс со всей этой своей даосской практикой приучился совершенно не носить бельё, и ремня на нём тоже нет, поскольку в сидячем положении он сдавливает ему какие-то там чакры. До меня доходит, что он единственный в нашей компании, на ком осталось только два предмета одежды, а француженки жадно смакуют глазами его голову, и это не просто видно, это тонким лезвием ранит моё сердце.

Заметив эту перемену, Марк немного стухает - из огня у него остались только трусы, но до них ведь ещё нужно добраться, поскольку на нём также имеются ремень, джинсы и два носка! А я знаю, что будет, если Алекс снимет свитер – у Марка не останется шансов.

Следующий проигрыш мой – я теряю носок. Алекс не смог мне помочь своими бесчисленными козырными картами.

Дальше проигрывает Ванесса и стягивает с себя брюки вместе с ремнём, оставаясь только в белье. Марк не может усидеть на месте: похоже, джинсы умоляют его проиграть и не считаться с мнением носков и ремня по поводу очерёдности.

За ней снимает свою футболку Амбр, обнажая просто восхитительную полную грудь, стиснутую светло-сиреневым бюстгальтером, резко контрастирующую с её миниатюрным телом, тончайшей талией.

Я замечаю, как взгляд Алекса едва заметно скользит с лица Амбр на её волшебную грудь и опускается в его карты. Моя ревность выпрямляется и стоит уже в полный рост, даже несмотря на то, что я отчаянно долблю её по башке.

У меня пропал азарт, и больше совсем не хочется провокаций. В расстроенных чувствах я снова проигрываю, снимаю второй носок и вдруг замечаю, что Марк смакует глазами мои ноги цвета слоновой кости с алым маникюром. Выходит, мои почти белые ступни и красные ногти более привлекательны для него, чем грудь Амбр, так же как ступни Алекса влекут меня больше, чем шикарное тело Марка. Если честно, меня к Марку вообще не влечёт. Но Алекс на этот раз ничего не замечает – его глаза заняты Амбр…

Ногти на ногах накрашены только у меня, у француженок они просто ухожены и манят своей розовой первозданностью. Вообще, к своему удивлению, в Париже я обнаружила, что сами француженки очень натуральны: они не красят волосы, почти не пользуются косметикой, а французскими духами пахнет только от иммигранток африканской внешности, на них же больше всего косметики. Одеваются настоящие парижанки неприметно: чаще всего в тёмные куртки и пальто, очень популярны парки цвета хаки, такие же, как у Алекса. Я почти не видела головных уборов, тем более шляп с широкими полями, какими мы привыкли представлять себе истинные французские образы. Пёстрые леопардовые расцветки, высокие каблуки, красный, оранжевый и жёлтый цвета в одежде  - это скорее прерогатива всё тех же иммигранток и русских (украинских) туристок. Русские девушки действительно самые красивые, но встречаются и француженки утончённой естественной красоты, покоряющей своей чистотой и сдержанностью. Такие, как Амбр, например.

Да, Амбр красива необыкновенно и тонко, её внешность подкупает своей хрупкостью и немой просьбой защитить её, ведь эта девушка небольшого роста, у неё тонкие руки и талия, огромные янтарные глаза и слегка полные губы настолько насыщенного нежно-розового цвета, что кажется, будто никто ещё не пробовал их на вкус. Я знаю, что Алекс видит эти губы, не может не видеть, ведь для него это «особая деталь» на женском теле.

Kings of leon Closer

Я уже в полнейшем расстройстве духа и погружена в свои мысли. Понимаю, что моего любовника серьёзно влечёт к Амбр, и сегодняшняя игра будет иметь свои последствия: после моего отъезда ему больше не придётся изнурять себя даосскими тренировками по воздержанию. И у меня нет права на него обижаться, ведь это я упорно от него отказываюсь.

И отказываюсь как раз именно по этой причине: вот так однажды, став его женой, я наскучу ему за пару месяцев ежедневного секса с одним и тем же не самым выдающимся телом, и он увлечётся Амбр, Ванессой, Катриной, Мелиссой, Татьяной – список женских имён бесконечен, как и выбор утончённых, красивых, стройных, волнующих своими формами женских тел. А сколько влекущих губ! Они же повсюду! Куда ни глянь - везде можно найти уникальный экземпляр.

Алекс замечает мой упадок настроения, да и духа тоже, и сразу спешит мне на помощь:

- Вижу, эта игра тебе наскучила. Хочешь, уйдём?

- Нет, всё нормально, - машинально отвечаю и тут же об этом жалею, потому что предложение было отличным.

Нет смысла оставаться в этой компании: Марк и француженки уже очень сильно навеселе, и их, похоже, ничто не остановит. Алекс совсем не пьёт, я почти не пью – мы явно выбиваемся из коллектива.

Расплавленный алкоголем разум нашей посиделки имеет свои последствия: Марк избавляется от ремня и одного носка, Амбр от брюк, Ванесса от заколки для волос и бюстгальтера. Грудь у неё как у меня – ничего особенного, скромный, унылый второй размер. Мужские жадные глаза ждут, когда же слетит предмет белья у Амбр.

И вот, наконец, это происходит.

Ну что сказать, хорошо иметь большую красивую грудь, такую как у Амбр, ведь имея такое сокровище, раздеваясь перед мужчиной, можно уже совершенно точно не беспокоиться о своей привлекательности. Марк горит ясным сексуальным пламенем, он находится в каком-то полуметре от меня, но я физически ощущаю исходящий от него жар. Непроизвольно отодвигаюсь, коснувшись при этом своим бедром ноги Алекса, он расценивает это как призыв и тут же обнимает меня свободной от карт рукой.  Мне становится легче, тем более, что с его стороны нет никакой реакции на грудь Амбр. Ну, или он намеренно на неё не смотрит.

В следующей партии свой проигрыш предвкушает Марк, он расстёгивает джинсы, готовясь их скинуть, француженки сексуально хихикают, Марк тоже смеётся, у Алекса ухмылка наблюдателя.

Ванесса тихонько говорит Амбр:

- Смотри, он, кажется, готов! И я уже тоже на взводе!

Амбр отвечает ей так же тихо, не поднимая глаз со своих карт:

- Меня он не интересует.  Мне нравится Алекс. У него такие красивые волосы…  губы…  а глаза - хочу утонуть в них, – её речь нечёткая, алкоголь продолжает усиливать интенсивность своего воздействия.

- Я тоже его хочу, хочу их обоих, но мы же договорились, что будем меняться! - отвечает ей Ванесса.

Стоит ли говорить, что мой взгляд давно уже прикован к Алексу? Сразу после признания Амбр я вижу медленный, растянутый взмах ресниц и искоса посланный взгляд моего любовника в её адрес, и у меня почему-то возникает ощущение, что он понимает, о чём они говорят. Тут есть только два варианта: либо простое совпадение, и он взглянул на неё потому, что она что-то говорила, либо, он знает французский и прекрасно их понимает. И я тут же начинаю анализировать детали: у Марка лицо младенца, когда француженки лепечут на своём, у Алекса - нет, он всегда сосредоточенно что-то делает. Алекс ни разу не говорил, что не знает французского. Но и не признавался, что знает.  Однако я помню, как однажды он отказался петь в караоке, сказав, что не хочет позориться, но потом пел невероятным голосом и так красиво, как никто до него.

После заявления Ванессы о запланированном свинг-обмене партнёрами мне уже не до трактовки взглядов Алекса. Я думала, мы только поиграем и всё.

Вопрошающе смотрю на своего спутника и наталкиваюсь на взгляд, сосредоточенно устремлённый на меня. В нём столько всего, что я не могу понять, чего же именно, но лукавство там определённо есть, и желание, и похоть, и  жажда исследовать мои реакции, моё настроение, моё отношение к происходящему – он определённо меня изучает, как школьник пробирку на уроке химии. Но при всём этом, на его лице я впервые вижу выражение, которое не наблюдала ни разу до этого момента: оно больше похоже на маску, которую можно надеть и снять, чем на живую мимику. Его лицо выглядит искусственным.

Мои глаза расширяются в недоумении и я, наконец, выдавливаю:

- Алекс…

- Да?

- Зачем мы пришли сюда?

- Не знаю, тебе виднее. Это ведь ты приняла приглашение.

- Но это… твой друг пригласил… нас…

- Ну так спроси у него!

И продолжает смотреть на меня.

В этот момент игра заканчивается: Марк бросает свои карты на пол и встаёт, чтобы снять джинсы. И не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что у него там во всю уже железобетонная эрекция.

Внезапно Алекс резко его останавливает:

- Марк, мы уходим. Продемонстрируешь свои достоинства девочкам наедине.

С этими словами он резко встаёт сам и поднимает за руку меня, затем быстро выталкивает из квартиры.

Едва закрывается дверь нашего серого убежища, он тут же скидывает с себя свитер и бросает его на пол: его кожа красная и мокрая – он всё это время изнывал от жары, и не удивительно, ведь свитер этот шерстяной и толстой вязки, с высоким горлом.

Алекс впивается в мои губы поцелуем, обеими ладонями удерживая мою голову. Его рот ласкает и терзает мой в нехарактерной для него манере: настойчиво, жадно, жёстко, требовательно.

Его губы сползают на мою шею, я в экстазе и только слышу, как падают на пол его джинсы. Раздевшись сам, он берётся за меня: снимает молниеносно быстро и ловко всё, что на мне надето, настолько профессионально, что в моём сознании назойливо стучит мысль: сколько раз он это проделывал, если имеет такую сноровку? А за ней сразу же долбится другая: зачем? Зачем он мне нужен такой?

Вот так всю жизнь ловить взгляды, обращённые на него, ревновать, терзаться и ждать, лихорадочно ждать того момента, когда нового и влекущего во мне совсем не останется, так же, как не осталось для Артёма, который не спит со мной месяцами? Но Артём обычный муж и никуда не денется, а Алекс - прекрасная бабочка, которая порхает с цветка на цветок, собирая сладкий нектар.

Мы в ду́ше, наши мокрые тела волнительно соприкасаются друг с другом, губы Алекса страстно ласкают мою кожу, щедро осыпают поцелуями, и я мысленно решаю:

«Мы никто друг другу. Он яркий, страстный, горячий жеребец, который нужен мне для удовольствий, и пока он согласен их доставлять, я буду наслаждаться, а потом – будь, что будет…»

Только после этой мудрой мысли у меня получается отпустить всё напряжение пережитой игры и расслабиться, чтобы получить то, за чем, собственно, я сюда и приехала,  и из-за чего я уже больше года встречаюсь с этим человеком - секс. А ревность, моя непокорная, капризная  ревность, сворачивается клубочком и тихо посапывает, ведь здесь для неё работы больше нет:  не ревнуют к тем, кто ничего не значит. Моё сердце на замке, на большом, железном, ржавом амбарном замке, а ключа от него нет, просто не существует в природе.

Глава 12. Амбр

Matthew Perryman Jones  Im looking for you

На следующий день мы оставляем  машину дома и мчимся на метро до Сены, гуляем вдоль набережной, затем просто по улицам Парижа, держась за руки.  Этот не наполненный никакой программой, единственный из всех солнечный и даже тёплый февральский день оказался лучшим из пяти.

Алекс перманентно пребывает в приподнятом настроении, ведь ночью мы целых три раза занимались любовью, а утром долго нежничали в душе, мыли друг друга, плескаясь, обливаясь шампунями.  Я впервые так смело прикасалась к его коже, исследуя и изучая мужские изгибы, потому что именно в то утро Алекс немного открылся, и мы стали ближе.

Он впервые так много смеётся с того самого признания в испанской церкви, которое случилось год назад. Его прекрасное настроение выливается в искромётные шутки, которые заставляют меня хохотать до колик в животе, и я не помню, когда же в последний раз сама так заливисто, по-детски много и искренне смеялась. Ах да, это было в парке! В том самом парке, где Алекс в первый раз поцеловал меня.

А после душа он ублажает меня в постели с такой нежностью, так горячо обдаёт мою грудь своим дыханием, балует поцелуями, что в какое-то мгновение мне кажется, будто я занимаюсь любовью не с сексуальным мужчиной, а с неимоверно красивым, чистым и воздушным ангелом. Мне беспредельно  хорошо и страшно, что всё это сон, я вот-вот проснусь, и он растает, ударит тем, что моего ангела нет, и никогда не было.

Но он есть: из плоти и крови - горячей крови и ненасытной плоти, любит страстно, наполняя меня с каждым своим толчком энергией, дарующей силу, стойкость, женственность.

В это утро Алекс не позволяет себе последовать за мной сразу же, он хочет сделать это иначе:  останавливается, аккуратно поднимает мои руки и обвивает их вокруг своей шеи.

Я открываю глаза, пытаясь понять, что он задумал, и его красота в очередной раз хлещет меня в самое уязвимое место - чувственность: карий взгляд, полный любви и желания, в затопленной солнцем спальне светится янтарным светом; рельефная грудь, покрытая испариной после физической нагрузки, будоражит сексуальностью коротких чёрных волос, которые, как и на животе, расположены не в хаотичном порядке, а складываются в узор мужественности. Их не много, но и не мало, ровно столько, сколько требуется для женских глаз, чтобы безнадёжно скрутить волю и подчинить её мужчине.  Я словно во сне провожу ладонью по волосам на его груди, и они, совершенно мокрые, изменяют на время свой порядок, затем медленно выпрямляются. От созерцания их упрямства на фоне татуировки в виде дерева с инициалами у меня кружится голова. Я поднимаю глаза и вижу, что Алекс впитывает каждую мою эмоцию, реакцию. В его взгляде бездна чувств, их так много, и они так переменчивы, что вычленить главное сложно, однако я знаю, что это – любовь.  Она растворена в физическом влечении, отчаянии, стремлении удержать и получить желаемое, но больше всего я вижу в его карих зрачках благости – они словно боготворят меня.

И я не в силах ни отвести глаз, ни закрыть их – мы смотрим друг на друга, не отрываясь, и наблюдаем за собственным погружением в то пространство, в котором уже успели побывать при встрече в аэропорту.

Алекс берёт мою руку и возвращает её на место: мягко соединяет свою кисть с моей и медленно проводит ею по своим волосам, вжав и запутав в них мои пальцы.  Догадка отзывается сладкой волной в нижней части моего живота – я знаю, чего он хочет: и вот уже обе мои руки нежно купаются в его локонах, разделяют их на пряди, перемешивают.

Я смотрю на лицо самого искушённого мужчины из всех мне известных и не верю своим глазам: эта незамысловатая ласка несёт ему необычно мощное удовольствие – его веки тяжело опускаются, приоткрываются губы, и из груди вырываются более частые выдохи – беззвучные стоны. Его красивое тело расслабляется, и я буквально вижу, как ручьями по нему растекается наслаждение, подталкивая к краю.

То, что я вижу, поражает: Алексу физически хорошо, причём так, как ни разу до этого – он растворён в близости и в одной единственной полученной от меня ласке. Это то, чего он хотел, хочет и решился мне, наконец, показать, что именно толкает его в экстаз.

Мне тоже хорошо. Немыслимо сладко. Ощущения и эмоции его, но я также их чувствую и понимаю, что у нас в этом мгновении словно одно на двоих тело: мы оба можем его контролировать, направлять, баловать и получать удовольствие от его радостей.

Покорённая этим открытием и уже соблазнённая им, я, наконец, позволяю себе насладиться этим чудом - волосами Алекса: они восхитительны, манят, влекут своей шёлковой нежностью, своим пряно-медовым ароматом, мягкостью и волнистой непокорностью. Ничто так не возбуждает меня, как его чёрные локоны, закрученные упрямыми большими полукольцами. Движения моих рук и пальцев теперь совсем другие: это не просто ласки, предназначенные мужчине, а мои собственные тактильные услады.

Забывшись в них, я в неожиданном для самой себя порыве резко сжимаю несколько прядей и легонько тяну их, выражая этим не своё желание дать ему что-то новое, а, скорее всего, просто выплёскивая свою собственную страсть, потребность в нём самом и в его теле.

И ему это нравится… безумно нравится!  Настолько сильно, что мой  незапланированный порыв молниеносно подталкивает горячего, но всегда такого сдержанного Алекса к заветной точке. И, похоже, сегодня, в это счастливое солнечное утро, он не намерен скрываться: его брови сходятся вместе на сморщенном от наслаждения лбу, голова легко подаётся назад вслед за моей рукой, спина сладко выгибается, напрягаются мышцы на груди, ещё чётче вырисовывая свой рельеф, и наконец его губы раскрываются шире, чтобы издать самый чувственный и самый красивый  мужской стон в моей жизни.

И я в прострации. В постели Алекс очень редко показывает свои эмоции, раньше он вообще никогда этого не делал, и мне даже казалось, что в сексе этот парень настолько искушён, что уже перестал реагировать на многие его прелести. Однако теперь у него другая тактика: он явно хочет, чтобы я знала о том, что он чувствует, и как ему может быть со мной хорошо.

Это знание, неповторимое в своей сладости, неожиданно поднимает меня вместе с ним на его пик блаженства, и это прекрасно. Невозможно описать мою радость от произошедшего, ведь я испытала наивысшее наслаждение, упиваясь тем, как наслаждается он. Это было чем-то особенным и удивительным одновременно. Особенным потому, что возможно такое только в том случае, когда двое, делящие в постели тайное, интимное, то, что только для двоих, соединены друг с другом чем-то уникальным. И это уникальное, наверное, зовётся Любовью…

Ellie Goulding - I Know You Care

Вся эта утренняя сказка любви с самым красивым мужчиной на планете раз за разом прокручивается в моей голове, пока мы гуляем по мостовым зимнего Парижа, разглядывая грациозные здания, очаровательно украшенные лепниной всех возможных стилей и тематик; пока отдыхаем в почему-то зелёных зимних скверах; пока Алекс, смеясь, качает меня на качелях, а в животе у меня щекотно так же, как когда я трогаю волосы на его груди;  пока обнимаемся, сидя на лавочке, как влюблённые школьники; пока пьём ароматный горячий кофе в выкрашенной в кроваво-красный цвет донельзя типичной парижской кафешке из пяти столиков внутри и трёх снаружи; пока я шагаю по каменному борту Сены на набережной, держась за тёплую и сильную руку; пока ем французское мороженое из трёх самых вкусных шариков, выбранных специально для меня Алексом; пока тискаю пойманного мной огромного белого пушистого кота, сбежавшего от своей улыбчивой хозяйки в красно-бордовых лисьих очках.

А помнит ли Алекс наше чудесное утро? Конечно, помнит! Иначе его глаза не светились бы счастьем, губы не целовали бы мои при каждом удобном случае, а руки не подхватывали бы меня то и дело, чтобы покружить и попугать немного, хотя я совсем не пугаюсь, ведь нахожусь в самых сильных и надёжных руках во Вселенной!

В следующее, на этот раз пасмурное, но совсем не менее счастливое, утро Алекс сообщает мне:

- Знаешь, в Париж все приезжают, чтобы увидеть Лувр и Эйфелеву башню, но здесь есть куда более интересные места в плане удовольствий!

- Даже не сомневаюсь в этом! - ехидничаю я, широко при этом улыбаясь. -  А вы с Марком уже смело можете подрабатывать гидами этих мест!

Алекс смотрит на меня с укором, но не обижается, сегодня у него слишком хорошее для этого настроение:

- У тебя есть купальник?

- Купальник в феврале? Конечно, нет!

- В таком случае вначале едем за покупками, а потом за удовольствиями! – объявляет он и подытоживает наши планы поцелуем.

Чёрный Porsche подкатывает нас к гигантскому стеклянному павильону куполообразной формы, и я уже догадываюсь, что это может быть – аквапарк! И не просто аквапарк, а один из самых больших в Европе -  Aquaboulevard de Paris! В его центре имеется инсталляция – огромных размеров кит, множество бассейнов различных форм и глубины,  специальные установки, имитирующие морские волны, причудливые растения, небольшие заводи с тёплой водой, в которых можно погреться, ну и, конечно, крутые горки. До этого момента я ни разу не была в аквапарке, но с давних пор мечтала и, скорее всего, проговорилась об этом Алексу и забыла, а он запомнил и из всех возможных парижских удовольствий выбрал для меня именно это.

Алекс разумно запланировал для нашего аква развлечения утро буднего дня – бассейны пустые, из отдыхающих имеется только несколько пар пенсионеров с внуками, какие-то совсем юные две парочки то ли студентов, то ли школьников и больше никого. Догадываюсь, что Алекс знает толк в отдыхе – оптимально выбирает и место, и время так, чтобы  народу поменьше, а удовольствий  побольше.

На мне алый закрытый купальник спортивного типа: Алекс настоял, сказал для этого дела (катания с горок) лучше всего закрытый, а мужским шортам и трусам обязательно иметь прочный шнурок. Я смеюсь над его шутками почти без остановки: он генерирует их бесконечным, бесперебойным потоком. Как и где только находит поводы для них - я не перестаю удивляться и чувствую, что у меня уже болят мышцы живота от постоянного хохота.

Но вот Алекс раздевается, и мне уже не смешно:  несмотря на то, что в это утро мы, как водится, бурно любили друг друга, смех и его нагота – несовместимые явления. В своих синих шортах, тех же самых, в которых он купался год назад в лазурном Средиземном море, этот парень сексуален до изнеможения. Говорю себе: поплаваем, покатаемся пару часов,  потом скажу, что устала и хочу к нему. Немного успокаиваюсь и замечаю, что и Алекс тоже больше не шутит: его потемневший взгляд блуждает где-то в районе моего декольте, затем скользит по бёдрам, и когда его зрачки расширяются, поймав мои губы, я одёргиваю:

- Алекс!

Он тут же приходит в себя, силится улыбнуться и отвечает сладким и тягучим, как мёд, голосом:

- Да, Лера…

- Пошли кататься?

- Конечно… - тянет.

Затем, словно встрепенувшись, добавляет:

-  Начнём сразу со страшных или сперва на маленьких потренируемся?

- Ну, купальник закрытый, шорты твои на верёвке, так что давай сразу на страшную! Клёвые шорты, кстати!  Где-то я их уже видела!

LoveXStereo - HideAndSeek (SingleVer.)

Алекс смеётся, и нам обоим становится легче. Мы поднимаемся на горку, я сажусь, чтобы спуститься первой, вода холодная, и я ворчу на неё, но тут же чувствую голой спиной горячую грудь своего друга. Его не менее жаркие руки уже обвиты вокруг моей талии, и, не успев даже как следует настроиться, я обнаруживаю себя летящей по синему тоннелю настолько быстро, что, конечно, тут же начинаю визжать и слышу, как Алекс хохочет и пытается меня ещё и щекотать.

Ощущения невероятные! И страшно и захватывающе одновременно, так здорово, что даже холодная вода больше не холодная!

Наконец, мы на всей скорости вылетаем в небольшой, но довольно глубокий бассейн, и только в этот момент Алекс освобождает меня от своих рук.

Выныриваем оба счастливые и мокрые, я убираю с лица налипшие волосы и ругаю себя за то, что не запаслась резинкой. Алекс мягко разворачивает меня спиной и каким-то образом мастерски заворачивает их в узел, и они держатся! Я радуюсь, что проблема решена, но подлая мысль «Откуда он знает этот трюк с волосами?», скользнув, успевает чуть подпортить моё настроение.

- Ещё разок? – улыбается мой совершенно мокрый любовник, и в таком виде, когда его сильно отросшие волосы приглажены водой назад, полностью открыв идеальное лицо, обнажив, выпятив его необыкновенную красоту, он ещё сильнее давит на базовые инстинкты, буквально танцует на них.

- Давай! Вместе или по отдельности? – я умею очень хорошо играть в непринуждённость, скрывая все до единой мысли и желания.

- А ты как хочешь?

- Хочу вместе - с тобой не так страшно! Если мы вылетим, у меня будет мягкая посадка – на тебя! – подмигиваю.

И Алексу нравится и то, что я говорю, и то, как я это делаю, он не просто улыбается - цветёт пышным буйным весенним цветом.

Мы много катаемся и, когда нам уже, наконец, это надоедает, решаем просто понежиться в бассейне с тёплой водой, бурлящей горячими потоками.

На это я зря согласилась.

Chromatics ft. Ida No - Ceremony [New Order Cover]

Едва мы попадаем в этот сказочный в своём уединении водоём, как руки моего ненасытного мачо тут же обвиваются вокруг меня, а губы ласкают шею, затылок – Алекс, похоже, решил запустить стаю мурашек из моего секретного места. Но не тут-то было! Я не привыкла к интимности на публике (пусть и совсем небольшой, почти что ничтожной):  вырываюсь и уплываю, Алекс за мной, я выскакиваю из воды и бегу по петлям бортов, разделяющих бассейны друг от друга. Они скользкие от воды, и я боюсь упасть, но ещё больше не хочу быть пойманной - Алекс уже совсем близко; он резвится как двенадцатилетний мальчишка - столько неуёмной радости я не видела в нём ни разу!

Игра в «догони меня» приводит его в неожиданный восторг и азарт: он гонится за мной со всей серьёзностью, а поймав, терзает своим ртом так откровенно, что я вынуждена вновь вырваться.  Но моему другу, похоже, именно это и нужно: глаза горят, рот растянут в хищной ухмылке, и я снова с визгом и хохотом бегу, потому что на этот раз решила ни за что не сдаваться.

Изо всех сил стараюсь бежать быстро, добираюсь до горки, взбираюсь на неё, Алекс пытается схватить меня за голень и рычит, как лев на охоте, но я тоже очень шустрая и ловкая, нога у меня мокрая и скользкая, а хватка у Алекса не такая и цепкая, чтобы не сделать мне больно, поэтому мне удаётся улизнуть и плюхнуться на горку первой.  Однако в одной из петель Алекс всё-таки настигает меня, хватает обеими руками, и я не успеваю опомниться, как уже полностью на нём лежу, его губы целуют меня, и эти его неуёмные ласки в полёте повергают меня в состояние полнейшего, поглотившего целиком и без остатка сумасшедшего опьянения счастьем.

Мгновений, чувств, эмоций, радости, подобных этим, я не испытывала никогда в своей истории. Кажется, только сейчас, в двадцать четыре года, жизнь впервые дала мне попробовать себя на вкус. Мой мозг бороздят мысли, и некоторые из них довольно дерзкие, смелые, отчаянные.

Мы вылетаем на всей скорости в воду, я опять пытаюсь сбежать, и у меня получается, потому что я ближе к борту. Несусь через весь аквапарк к лестнице, ведущей на горку, Алекс за мной, и тоже со всех ног, однако нашим играм и не только им приходит внезапный конец: мы врезаемся в Марка и его спутниц - всё тех же Амбр и Ванессу.

Kings of Leon – Arizona

Далее разворачивается драматическое действо с почти трагическим концом.

Ребята только пришли, они ещё полностью одеты и не сообразили, где им расположиться, мы – мокрые, голые, разгорячённые от бега, перевозбуждённые и эмоционально взвинченные от своих по-детски взрослых игр.  Мы стоим к ним вплотную, я бросаю взгляд на Алекса, недоумевая, зачем он пригласил этих людей, ведь наедине нам было так хорошо в эти дни, но он смотрит не на меня, а на Марка.  Улыбка на его лице мгновенно перерождается в  негодование и плохо скрываемую злость. Марк, почуяв неладное, спешит объясниться:

- Девочкам захотелось покататься с вами на горках… - сообщает неуверенным тоном так, словно оправдывается.

Я перевожу свой взгляд на «девочек», а они, как и следовало ожидать, в полнейшей  прострации.  Почему? Потому что видят, наконец, то, что им так и не довелось выиграть в карты – обнажённое тело моего друга: его невыносимо сексуальную грудь, сдобренную, словно специей,  изящной татуировкой дерева с множеством инициалов, стройные ноги, бёдра, обтянутые прилипшей синей тканью, мощные руки, широкие плечи, плоский нежный живот, расчерченный линией тёмных волос. Именно в этот не просто неудобный, а накалённый неловкостью момент, в мою голову впервые приходит крамольная мысль, что эта полоса волос на его животе – указатель на то, чем этот парень ценен больше всего - секс. Потому что даже мимолётный женский взгляд она ловит, как хищная росянка, и больше не отпускает, увлекая его ниже, бесстыже упирая в резинку шорт, сдавливая желанием увидеть, узнать, что находится под ними.

И всё это вкупе с его длинными, мокрыми, а оттого ещё более вьющимися локонами и тёмными от злости глазами, повергает бедных девушек в сжигающую пучину влечения.

Алекс сотворён возбуждать, приводить в экстаз одним только своим видом. Его создатель – некто талантливейший и имеющий исключительное понятие о красоте, настолько полное, что способно удовлетворить разнообразные вкусы и многоликие субъективные желания в одном лишь безупречном Творении. Из ста женщин разных предпочтений, возрастов, национальностей, уровней и способов воспитания, все сто выберут Алекса из ста самых красивых и сексуальных мужских тел в мире.

Француженки потрясены. Обе застыли в оцепенении, но только с Амбр происходит именно то, что когда-то случилось со мной: её неудержимо затягивает и не только в сексуальном смысле - Алекс явно нравится ей весь, целиком, вместе со своей душой и жизнью. Это фундаментальное тяготение выливается в жест, в точности повторяющий мой: её рука, словно сама собой, поднимается и тянется к дереву, вытатуированному под левой грудью этого невыносимо желанного самца, устремляется так же, как когда-то моя рука.

Господи, сколько женских ладоней ложилось на это священное дерево? Сколько пальцев повторяло рисунок инициалов?

Бедная Амбр  не осознаёт, что делает. Некоторые вещи впечатляют нас до того сильно, что эмоции берут верх над разумом, и мы совершаем странноватые непредсказуемые жесты . Есть явления, которым человеческая психика не в состоянии противостоять, и красота Алекса – одно из таких явлений.

Что говорить об Амбр, если я, которая уже со счёта сбилась в количестве совокуплений с этим парнем за последние несколько дней, ублажённая три раза ночью и один утром,  я, которая отнюдь не самая горячая женщина на планете, усилием воли приказываю утихнуть тянущей сексуальной боли в моём животе, мгновенно рождающейся при одном лишь взгляде на него, постоянно требую от себя спокойствия и сдержанности, уговариваю своё тело потерпеть до вечера или хотя бы пару часов до обеда!

В тот момент, когда рука Амбр почти касается чернил на смуглой коже, Алекс так же интуитивно, как и она, совершенно неосознанно, но по велению каких-то своих инстинктов резко подаётся назад, прогибаясь и втягивая живот, не дав, тем самым, ей дотронуться, а затем и делает полшага назад.

И снова, бедная Амбр! Страшно представить, как это должно быть обидно и унизительно для неё. На красивой французской девушке просто лица нет, вернее, оно приняло такой вид, будто она сейчас расплачется.

Алекс шипит на Марка. Они отходят в сторону, но недовольство и злость моего спутника не могут скрыть их разговора:

- Зачем ты их притащил сюда?! Я же сказал, что хочу побыть с ней наедине! Какого чёрта ты не в офисе?

- А ты почему не в офисе?

- Потому что я в отпуске! А ты отгулял свой в прошлом месяце и в позапрошлом тоже!

- Ладно-ладно, успокойся! Пару раз прокатятся, и я их заберу, - быстро сдаётся Марк.

Алекс подходит ко мне:

- Лер, я пойду, оденусь… отведи их пока за наш столик, они недолго побудут и скоро уйдут, - в его тоне уже нет злобной экспрессии, но это и не тот, который назовёшь дружелюбным.

- Ты собираешься отдыхать в аквапарке в свитере? – задаю резонный вопрос.

Алекс погружается на некоторое время в раздумья. Похоже, он отлично знает все особенности воздействия своего тела на женщин.

- Посмотрим, - коротко отвечает.

Я веду нашу компанию в уютный уголок у борта самого большого бассейна, где мы с Алексом облюбовали для себя просторный столик и мягкие кресла. Девочки уходят переодеваться, а я обращаюсь к Марку:

- Марк, что с ним?

- С кем?

- С Алексом. Почему он так странно себя ведёт, даже агрессивно? Отпрыгнул от Амбр так, словно она прокажённая!

- Я не знаю.

- Да ладно тебе! Скажи! Мне важно понимать такие моменты - он просит меня об очень серьёзных вещах!

- Я в курсе, - отвечает Марк, не глядя на меня.

- Ну и?

- У него раньше было больше девочек, чем одна…

- Тоже мне, открытие! Спасибо, очень ценная информация!

- Сейчас он хочет только одну. Хочет семью. Говорит, что устал. Вообще он раньше другим был, потом что-то перевернулось в его голове.

- Давно это случилось?

Я ожидаю чего-то вроде «Когда встретил тебя», то есть год назад, но Марк отвечает:

- Около двух лет назад.

- Скажи-ка, Алекс понимает по-французски?

Тут Марк смеётся:

- Не то, что понимает, он свободно на нём говорит! В его голову в детстве вкладывали очень многое, не то, что в меня! Я из обычной семьи среднего достатка, он – потомок русских дворян, богатых дворян! И его воспитание, как и образование, сильно отличается от нашего, поверь!

- Какие ещё языки он знает?

- Немецкий отлично знает, немного китайский и японский. Но испанский не знает! Совсем! Говорит, что выучит обязательно. У него же мать испанка, ты не знала?

- Он говорил.

Внезапно вижу Алекса - на нём футболка нежно-голубого цвета, которую я раньше не видела.  Недоумеваю, где он её раздобыл:

- Новая футболка?

- Купил в ларьке с сувенирами, - отвечает, улыбаясь, и я вижу, что настроение у него уже получше.

Amy Winehouse - Love Is A Losing Game

Мы заказываем напитки и еду у подошедшего официанта, Ванесса и Амбр возвращаются в открытых купальниках. Я слежу за Алексом: улыбка медленно, но уверенно сходит с его лица, уступая место той самой маске, которую я впервые увидела во время игры в карты.

Амбр мягко опускается в кресло напротив Алекса, и я отмечаю, что каждое её движение пропитано женственностью, даже то, как она усаживается, в корне отличается от моих шевелений.

Неловкость и натянутость делают воздух вокруг нас тяжёлым и тягучим. Ощущение удушья вызывает острое желание покинуть это место, вынырнуть и скрыться. Марк пытается разрядить атмосферу - шутит, Ванесса смеётся, давящая тишина больше не гнетёт, и всем становится легче.

Я стараюсь внести свою лепту: хоть и натянуто, но реагирую на шутки небольшим смехом, пробую шутить в ответ.

Алекс и Амбр молчат.

Наконец, нам приносят напитки, но Алекс использует свой не по назначению – это точка опоры его взгляда. Этот парень ведёт себя настолько неестественно, что мне становится до слёз обидно, я ощущаю опустошающую боль одиночества, потому что Алекса больше нет! Совсем нет! Есть какой-то незнакомый мне неадекватный мужчина в новой голубой футболке, молчаливый, с каменным лицом и сощуренным взглядом. Он будто профессионально играет в игру, в которой для меня нет места.

Алкоголь расслабляет нас троих ещё больше, мы продолжаем усердно выправлять ситуацию – шутим и смеёмся, почти непринуждённо болтаем, но Амбр и Алекс упорно молчат.

Наконец Амбр проигрывает волю влечению и поднимает глаза на Алекса, в это же мгновение и он устремляет свой взор на неё, их взгляды соединены, и я вижу, понимаю, что происходящее и есть та самая химия - стойкое, настолько сильное сексуальное влечение, что кажется, его можно будет потрогать и физически ощутить, если осмелиться встать между ними. Это зрелище завораживает, потрясает своей магией, и его наблюдают все: я, Марк, Ванесса. И это уже не игра в карты на раздевание с последующим пьяным свинг-сексом, это нечто гораздо более серьёзное.

Тишина уверенно и незаметно обволакивает нашу оглушённую увиденным компанию, но даже эта перемена в общем фоне окружающего мира не может нарушить растущей энергии взаимности между двумя людьми, находящимися сейчас в поле своего собственного мира - мира только для них двоих.

Боль. Острая, жгучая, испепеляющая, сжигающая мои внутренности.

В мою грудь словно вонзили нож, большущий резак мясника, и проворачивают его внутри. Я понимаю, что сегодня у меня секса не будет уже при любом раскладе, а может, с этим парнем его не будет уже вообще. Потому что то, что я чувствую, выходит за очерченные ранее рамки.

Мне тошно, противно и… больно. Всё, что успело расцвести за эти дни, взбудоражить, искривить первоначальные установки, мгновенно вянет, сохнет и рассыпается. Я физически ощущаю, как всякая моя клетка закрывается, захлопывается, прячется, оставляя лишь один единственный вопрос:

Что я здесь делаю?

Зачем я здесь?

Почему не со своей семьёй?

Как и когда я позволила этому совершенно чужому мне человеку настолько приблизиться, врасти в меня?

Алекс словно слышит мои мысли, отрывается от Амбр, наши глаза встречаются, и в них – океан, бездна сожалений. Я вижу, как меняется его лицо: отрешённая сексуальная маска для участия в игре, в которую меня не пригласили, слетает, обнажив испуг и… муку. Его зрачки расширяются, он понимает, что сейчас произошло и продолжает происходить, его мимика меняется настолько быстро, что я едва успеваю осознавать её, и в эту секунду мне уже кажется, что он плачет, но не глазами, а сердцем. Его красивое лицо пытается говорить со мной, оно кричит о том, как громко и безутешно рыдает его душа. Просто он слишком умный, чтобы не понимать, слишком проницательный, чтобы не чувствовать: мгновение назад мною было принято решение.

Он вскакивает, подбегает и тянет за руку, твёрдым голосом просит идти кататься, но я отчётливо слышу, как эта уверенность осколками фальши режет в кровь его горло и связки.

Мы катаемся, только молча и без поцелуев. Алекс каменный, и я тоже. В какой-то момент он оказывается в одиночестве и, думая, что я его не вижу, накрывает лицо руками, потом сразу же роняет их, и они почему-то кажутся мне обессилевшими.

Марк сидит за столиком один, спокойно потягивает коктейль. Алекс предлагает мне вернуться, чтобы поесть, но я отправляю его одного, говорю, что хочу ещё поплавать, мы ведь за этим сюда пришли, но на самом деле мне очень нужно побыть наедине с собой, необходимо срочно обдумать пути отступления.

Скатываюсь в очередной раз с горки, но ничего не чувствую, ни единой эмоции - я погружена в себя, очень глубоко. Выныриваю и обнаруживаю прямо около себя Амбр. Она подплывает и мягко спрашивает:

- Можно мне поговорить с тобой?

- Да, конечно, - я даже стараюсь улыбнуться.

-У тебя есть обручальное кольцо на пальце, а у него нет… прости меня за вопрос, пожалуйста, кто он для тебя?

В это мгновение я осознаю всю бесконечность собственной глупости: это же надо, приехать к любовнику и не снять обручальное кольцо с пальца! Но оно уже столько лет не снималось, что я вообще забыла о его существовании. Это кольцо давно стало частью меня, как и мой муж Артём, очевидно, тоже. А Амбр продолжает:

- Он очень мне нравится… и у него слишком болезненный взгляд. Затравленный. Ему нужна любовь, много любви, которая поможет исцелиться. Если он тебе не нужен, отойди, я смогу сделать его счастливым!

Kings of leon - I want you

Я поражена такой прямолинейностью и искренностью, но Амбр ведь права: он не был мне нужен для главного, как нужен ей, я просто использовала его. Эгоистично, подло, мерзко использовала для своих удовольствий и до сегодняшнего дня собиралась делать это дальше. Да, вчера и сегодня у меня были шальные мысли послушать его, дать ему то, о чём он вот уже год просит, но…

Я не знаю, что ей отвечать, однако это уже и не нужно, потому что в бассейн внезапно прыгает Алекс и кролем стремительно несётся к нам:

- Проблемы? – вопрошает он жёстко по-английски, обращаясь скорее к Амбр, нежели ко мне.

Амбр устремляет на него свои полные желания и, кажется, уже почти любви огромные янтарные глаза, и я вижу, как Алекс снова перерождается: его глаза сощуриваются, взгляд словно становится стеклянным, а лицо неживым.

Отвечаю ему на французском жёстко, так, словно плетью хлещу:

- Почему бы тебе не говорить на том языке, который более доступен для понимания девушки?

С этими словами быстро удаляюсь в направлении нашего столика, размышляя по пути, во сколько обойдётся мне обратный билет, если я куплю его сегодня перед вылетом, ведь до запланированного ранее отъезда остался ещё один целый длинный невыносимый день.

Плюхаюсь на диванчик, уложив на стол руки и опустив на ладони лицо,  обдумываю последовательность шагов по своему побегу. Вдруг Марк, совершенно уже нетрезвый, обращается ко мне, указывая пальцем на долго беседующих в воде Алекса и Амбр:

- Тактическая ошибка! Нельзя было оставлять их наедине!

- Что, он настолько себя не контролирует? – мне кажется, моим голосом сейчас можно резать металл.

- Случается…

- И что же я должна была сделать?  Встать между ними и слушать, о чём говорят эти двое влюблённых?

- Влюблённых??? – Марка сражает истерический хохот. - Ты в своём уме? Он влюблён в тебя! В ТЕБЯ!

- А там что происходит? – киваю в сторону бассейна. - Марк, у нас с ним нет будущего, мы все это знаем. Что если эта встреча - как раз та самая, которая поведёт их по единственно верному для обоих пути, что если я оказалась тут случайно и так не вовремя, что могу помешать им в этом? Между ними есть связь, это всем очевидно! Вдруг она и есть та девушка, которую он ищет?

Марк больше не смеётся. Его лицо серьёзно, хотя он и изрядно выпил:

- Ты ошибаешься: свою девушку он уже нашёл – ещё год назад. И искал он её очень долго. А таких, как Амбр, знаешь, сколько у него было? Всего твоего незаурядного ума не достанет, чтобы осознать! И они никогда не кончаются. Никогда!  Бесконечный поток.

- Ему нужен кто-то красивее и женственнее меня…

Я никогда не произношу вслух своих настоящих мыслей, но этот Марк каким-то странным образом внушает доверие, причём я даже не осознаю, как добровольно отдаю ему свою искренность и открываю душу. Ведь с Алексом мы никогда не говорили откровенно.

- Ты красивее, чем Амбр, -  неожиданно признаётся Марк, глядя мне в глаза.

И в его взгляде есть непонятный оттенок, нечто такое, чего я не видела ни во время игры в карты, ни в аэропорту, и я окончательно перестаю понимать, что происходит. Вернее… я как раз понимаю, что нравлюсь этому парню, и речь совсем не о сексе. Мне делается тошно и отчаянно хочется домой, я чувствую, что вот-вот расплачусь, что ненавижу этого Алекса, ворвавшегося в мою жизнь, что нет  никого лучше и чище моего Артёма.

А Алекс и Амбр говорят очень долго, больше – Алекс, он будто что-то ей объясняет, а она неотрывно на него смотрит своим прекрасным янтарным взглядом, словно боготворит.

Наконец, он направляется к нам, подходит, с голубой футболки стекает вода, придавая ему невыносимо жалкий вид. Алекс мягко берёт меня за руку и заглядывает в глаза, будто ищет в них что-то, и у меня немного отлегает от сердца: он вернулся, и он тот же, что и всегда, только неимоверно расстроен.

- Марк, мы уезжаем, - сообщает он другу спокойно и без тени злобы.

Марк молча кивает головой. Этим двоим даже не нужно смотреть друг на друга, чтобы всё понимать. Я ощущаю между ними необъятную близость, такую, когда люди понимают друг друга с полуслова.

Pixies - Where is my Mind (Fight Club Soundtrack) HQ

Сидя в машине, я лихорадочно соображаю, как сказать любовнику, чтобы отвёз меня в аэропорт, но сделать это трудно, ведь ничего, ровным счётом ничего, оправдывающего мой побег не произошло. Взгляды и долгий разговор – недостаточная причина для таких реверансов, мы с ним не влюблённые и не муж и жена, чтобы предъявлять какие-либо претензии. Но возвращаться в его квартиру я не хочу и не желаю, чтоб он ко мне прикасался. Как объяснить ему, что я чувствую, что всё понимаю? Что мне надоела эта каша из человеческих желаний, влечений, слабостей, неопределённостей.

- Можешь отвезти меня в аэропорт? – просто прошу.

- Нет.

- Почему?

- Сегодня нет твоего рейса.

Да, конечно, я об этом не подумала. Значит, снова придётся ночевать в его квартире. Или попросить снять мне номер?

- А завтра есть? – тихонько спрашиваю.

- Твой рейс послезавтра, и ты об этом знаешь, - и я буквально слышу, как снова рвутся его раны в горле и на связках, как они кровоточат.

- Да, я знаю, но подумала, может, получится пораньше…

- Почему? – его взгляд душит меня, мы стоим на светофоре, невыносимо долго не меняющем свой цвет с красного на зелёный.

- Мне пора домой…

И всегда сдержанный, такой воспитанный и обученный великосветским манерам Алекс проявляет несдержанность: он взрывается, его лицо искривляется злобой и обидой, руки с силой ударяют по рулю, он отворачивается.

Когда мы трогаемся, я вижу его профиль, и на нём выражение:  «Я мужчина – поэтому не плачу, но перестать быть человеком не могу, и поэтому у меня всё надрывается внутри».

И я знаю, почему надрывается: есть нечто важное для него, видно, действительно важное, раз уж он так расстроен, и об этом он с завидной регулярностью просит меня, всегда напоминает, не даёт забыть о своём желании.

Алекс очень умный мужчина, и в этот свой приезд я совершенно неожиданно и незапланированно несколько раз была  максимально близка к заветному «Да», потому что случались моменты, когда оно не казалось таким уж бестолковым и опрометчивым:  когда лились слёзы из моих глаз в Нотр-Даме,  когда мы занимались утренней любовью, и Алекс впервые позволил мне ласкать свои волосы, желая этим показать, как хорошо ему от этого бывает, когда мы гуляли вместе по Парижу, самые счастливые во всей Вселенной, когда неслись в голубом тоннеле, целуясь.

Меня словно раскачивает на качелях, и когда толкает Алекс, я подлетаю максимально близко к отметке «Да» и всякий раз едва-едва не дотягиваю до неё, но когда с другой стороны толкает жизнь, я легко и непринужденно пролетаю с большим запасом отметку «Нет».

Mikky Ekko - Feels Like the End

Следующий день я провожу, гуляя в одиночестве по Парижу. Когда возвращаюсь, Алекс работает, разложив на стеклянном столе кухни свои планшеты, ноутбуки, чертежи. Увидев меня, он искренне радуется и подходит, чтобы обнять, а я не отталкиваю, хотя очень хочется, но и ответить не могу. Он понимает, чувствует, отпускает меня, заглянув в глаза до одури больным взглядом.

Поздним вечером я слышу, как часто и подолгу звонит его телефон, но он не поднимает трубку. Уверенно решаю, что звонит какая-нибудь из его многочисленных девиц, а он не желает при мне говорить - ведь все двери открыты, и всё слышно же. В конце концов, Алекс не выдерживает, принимает звонок и со злостью орёт:

- Не звони мне и забудь вообще, что я существую, придурок!

Сразу за этим я слышу, как хороший, дорогой телефон разлетается, встретившись с полом или стеной.

И так я понимаю, что Алекс на грани.

Он слишком сложен для меня чтобы любить его, слишком красив и слишком сексуален, чтобы рискнуть назвать его своим мужем, но он человек с сердцем, и это сердце не выбирало свою оболочку. Поэтому я вхожу на кухню: на полу валяется разбитый и разлетевшийся на чёрные пластиковые осколки телефон, на серой стене белеет скол штукатурки, голова Алекса покоится лицом вниз на его скрещенных на столе руках. Я тихо подхожу и нежно обнимаю его сзади, кладу голову ему на спину, прижимаясь щекой, и чувствую, как камень медленно, но уверенно плавится, становясь мягким и податливым, как капля за каплей стекает в никуда его напряжение. Мой слух улавливает, как учащается его дыхание, ладони ощущают ускоренное биение сердца, спрятанного в его горячей груди, и я понимаю, как ему сейчас плохо, тяжело от осознания безысходности, собственного бессилия что-либо изменить.

Признаюсь:

- Знаешь, есть две вещи, которые я не пробовала ни разу в жизни, и мне кажется, что сейчас  - самое время.

Алекс долго молчит, но любопытство сильнее обиды, и, в конце концов,  спрашивает:

- Что это?

- Я ни разу не напивалась и не пробовала курить травку, - сообщаю с долей торжественности в тоне.

Мне нравится эта неожиданно пришедшая на ум игра - пусть и временный, но всё-таки выход из нашего тупика.

- Ни разу?

- Для этого нужна подходящая компания: человек, которому можно полностью и безоговорочно доверять, и который согласится на это!

Алекс отрывает голову от своих рук, мы впервые за эти два дня смотрим друг на друга без боли, и его бровь многозначительно ползёт вверх.

И мы пьём. Пьём и курим, сидя на полу, в тусклом свете ароматических свечей. Алекс полулежит спиной на стеклянной стене кухни, у меня – сооружённое им полукресло – полукровать из подушек и одеяла тут же, около него. Наш разговор совсем не соответствует тем, какие обычно возникают в похожих обстоятельствах, он не вяжется с нашим стремлением расплавить свой мозг, размягчить настолько, чтобы он совсем не мог думать.

- Теперь, чтобы я ни сказал и чтобы ни сделал, ты уже не изменишь своего решения, ведь так?

- Нет… - выдыхаю дым так, как только что учил меня Алекс.

- Но нам хорошо вместе. Мне никогда и ни с кем не было так хорошо… даже близко ничего подобного. Я вижу, что и ты чувствуешь тоже самое, тогда почему? Почему мы не можем быть просто вместе?

И в едком дыму кухни или же только в моём сознании словно эхом отзывается: «Просто вместе…». Нет, это Алекс повторяет эти два слова вслух:

- Просто вместе…

- Потому что жизнь - слишком сложное явление…

- Мне нужна семья.

- Семья – это совсем другое… это не то, что ты себе представляешь!

- Я знаю, что такое семья.

- Не знаешь. Это не купания под луной в Средиземном море, не валяния на солнце, не отпуск в романтичном Париже, это быт, рутина, состоящая из бесконечных проблем и забот, детских болезней, вечной спешки, постоянной нехватки денег и дилеммы «на что важнее их потратить», это место, где подъём в семь утра, и не важно, когда ты лёг, и какое у тебя сегодня настроение, а отбой в десять вечера, потому что детям пора спать. И вот, раздражённые и уставшие вы уже начинаете делить обязанности и предъявлять друг другу претензии:  кто больше работает, а кто отдыхает, кто больше устаёт. За разборками следуют ссоры и обиды, а своя обида всегда кажется больнее и страшнее, чем обида того, другого, и тебе уже неймётся хлестнуть его посильнее, так чтоб прочувствовал. В конечном итоге, это всё убивает, не остаётся ничего! Даже взаимного влечения для элементарного быстрого секса раз в месяц во имя здоровья. Даже на это не хватит запала.

Алекс долго втягивает в себя дым, выдыхает, передавая мне сигарету, потом отвечает:

- Ты совершаешь очень большую ошибку, делая общий вывод по своему собственному слишком, с моей точки зрения, раннему, а потому неудачному опыту. А я знаю, что может быть по-другому.

- По-другому -  это как?

- Это так, когда двое любят друг друга, заботятся, оберегают. Когда мужчина следит за тем, чтобы деньги не кончались, и их хватало на всё, что нужно, а женщина дарит ему свою нежность и ласку за это, когда дети рождаются один за другим и растут в любви, когда для них поцелуи  родителей картина такая же привычная, как и сказки на ночь, читаемые матерью и отцом по очереди, у которой нет чёткого порядка, а делает это тот, кто сегодня сильнее и больше  хочет побыть с детьми.

- Это утопия, Алекс! Среди всех семей, какие я знаю, такого нет, а если когда-то и было, то давно уже умерло под гнётом всё тех же причин, о которых я говорила тебе раньше. Везде свои собственные проблемы, как у Толстого: «счастливые пары все похожи друг на друга, а все несчастные несчастны по-своему». Вот только счастливых, хотя бы временно, лично мне встретить не довелось ни разу!

- А мне довелось, и моя семья будет такой! Я сделаю свою женщину счастливой, а она меня.

- Да, и она будет, конечно, счастлива до того момента, пока эта игра не надоест тебе, и ты не поднимешь свои глаза, чтобы оглядеться по сторонам. Но скорее всего, тебе даже этого делать не придётся, ведь разнообразие всегда готово само свалиться тебе на голову и вскружить её своим янтарным блеском. А жена твоя счастливая станет наслаждаться, наблюдая за всем этим, и её изнывающее от безграничного счастья, но почему-то разбитое сердце однажды не выдержит этой пытки и тогда случится непоправимое.  Вот так от твоего идеального счастья окажется рукой подать до трагического несчастья, а ты станешь недоумевать: как так? Как такое могло произойти, я ведь дал ей всё! Ей хватает денег, и книжку я вовремя на ночь ребёнку прочитал! Потому что, Алекс, проблемы  есть абсолютно у всех, если нет одних, то будут другие.

- Проблемы можно решать…

- Да, можно, но пока они будут решаться, то, чего ты так долго и упорно ищешь, умрёт безнадёжно!

После долгого молчания и ещё большего разрушения нашей способности трезво мыслить и контролировать свои слова и мысли, Алекс задаёт неожиданный для меня вопрос:

- Ты не будешь больше… заниматься со мной любовью?

- Что заставляет тебя так думать?

- Есть ощущение, что многое изменилось.

- Ничего не изменилось, Алекс. Я всегда знала, что ты такой.

Он не пытается опровергать это, молчит. Потом снова неожиданность, похоже, он уже совсем не контролирует свой язык:

- Если это больше никогда не произойдёт, я хочу, чтобы ты знала: то, что было у меня с тобой в постели – не случалось прежде никогда и ни с кем.

- Я могу смело признаться тебе в том же. Хотя моё поле для сравнения уже, значительно уже.

Алекс больше не пытался переубедить меня, разжечь, зажечь, удивить, он расслабился, поскольку понял, что окончательное решение уже принято. И жирную точку в моих внутренних колебаниях поставила хрупкая девушка с большими янтарными глазами и прекрасным именем Амбр.

Мы долго стоим обнявшись в фойе аэропорта в терминале улетающих. У меня уже совсем не осталось времени, нужно идти, так как скоро закроется регистрация на мой рейс, но мы никак не можем оторваться друг от друга, а офицер паспортного контроля терпеливо ждёт нас... Нам всего лишь нужно разорвать свои руки, сделать шаг друг от друга, но эти, такие простые действия, так трудны на самом деле, почти невыполнимы, нас стягивает, сжимает в одно неизвестная, непреодолимая сила. Алекс тихо, сдавленно шепчет мне в ухо:

- Скажи, есть что-нибудь во Вселенной, что способно убедить тебя? Если да, то просто скажи мне, что это? И если понадобится слетать за этим на Марс, то я слетаю! Если в другую Галактику – то я и это сделаю!

В этот момент французский офицер вежливым окликом «Madame» и приглашающим жестом даёт нам понять, что время вышло: я последний пассажир, и регистрация заканчивается. С усилием резко отрываюсь от Алекса, быстро целую в щёку и стараюсь не смотреть ему в глаза, но всё равно вижу их. Нет они не плачут, они больше никогда не плачут, но то, что я вижу в них заставляет меня просто знать, иметь непоколебимую уверенность в том, что в это мгновение, в эту секунду рыдает и стонет душа Алекса, надрывно, мученически оплакивает очередное наше расставание.

Глава 13. Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас»

Мужчина доказывает свою любовь не тем, как о ней говорит, а тем, как о ней молчит.

Мориц Готлиб Сафир

Но за расставанием следует встреча, и встреча не менее, а даже более эмоционально наполненная. Алекс больше не делал таких долгих перерывов, он стал приезжать чаще – каждые три недели, правда потом его приезды становились всё более и более редкими. Этого срока было достаточно, чтобы соскучиться друг по другу, но и не изнывать от тоски и накопленной нерастраченной сексуальной энергии. Нерастраченной только в моём случае, потому что мне не было известно, как в итоге решил поступить Алекс со своей верностью, ведь  она не убедила меня, и, следовательно, в ней не было никакого смысла. Как и не было никакой разумности в тех мучениях, которым он подвергал себя, желая доказать мне, как серьёзны его намерения.

До французских каникул Алекс регулярно поднимал нашу  наболевшую тему, и после этих разговоров бывал по-настоящему подавлен. Он делился со мной частичками себя, признался, что мечтает о семье, что безумно хочет растить дочь. Говорил, что нет ничего восхитительнее девочек, и каким должно быть счастьем обернётся возможность наблюдать, как рождается и расцветает  женственность и нежность. Просил меня стать матерью его детей. После Парижа он замкнулся, замолчал на год. Приезжал всё реже, говорил всё меньше. Мы занимались любовью так же самозабвенно, но теперь с каким-то надрывом. И разговоров по душам больше не было.  Он становился старше, мудрее, мы вместе взрослели.

Однажды в ноябре, в пасмурный, дождливый, но невероятно красивый день Алекс приехал неожиданно и без предупреждения. Я увидела его машину  почти около своего дома, подошла к нему и сразу же почувствовала напряжение, сильные переживания, боль и надрыв.

- Я приехал поговорить с тобой.

- Так срочно?

- Да.

- Я не могу сейчас, подожди меня.

A Great Big World, Christina Aguilera – Say Something

Приветствие без приветствий. Я освободилась не сразу, мне нужно было договориться с родителями насчёт сына, ведь мой муж никогда не находил возможности и желания побыть с ним. Мы отвезли Алёшу к моей маме, и я сообщила ей не без горечи, что мы с Алексом расстаёмся, и что она может спать спокойно. Я забежала вперёд с этой новостью, но совсем недалеко.

Мы приехали в его квартиру, и я мысленно стала прощаться с этим необычайно красивым местом.  Наши отношения к этому моменту длились уже больше двух лет.

Алекс признался, что не может больше жить такой жизнью, сказал, что хочет состариться со мной и в последний раз просит поехать с ним.

Я ответила, что без Алёши не поеду, а Алёшу мне никто не отдаст, да я и сама не посмею забрать у отца самое дорогое – его ребёнка.

Алекс сказал, что самое большое счастье – иметь семью.

Я ответила: в чём проблема, найди женщину, сделай ребёнка и будет тебе семья, живи и наслаждайся жизнью.

Он не ответил ничего, только посмотрел своими тёмными, влажными, бесконечно красивыми глазами в мои, и я увидела в них, в самой глубине,  столько боли, что мне захотелось сбежать.  И я ушла на кухню варить себе и ему кофе. Когда вернулась, Алекс сидел на полу, прислонившись спиной к краю кровати, и смотрел в окно. Я поняла, что он беззвучно плачет. Оставила на полу кофе и ушла.

Любила ли я его? Не знаю. До сих пор не знаю, но думаю, раз так легко отпустила – не любила или не позволяла себе этого. Я пользовалась им, только брала и почти ничего не отдавала взамен. Наслаждалась невероятным сексом, питалась его энергией,  согревалась его теплом, но не жалела и не любила, не заботилась так, как заботилась о своей семье. Конечно, я желала ему добра, но только в рамках словесно-мысленных пожеланий. Мне его чувства казались пустыми и временными, ведь для него, я была уверена, не было проблемы начать встречаться с любой женщиной. Он мог выбрать себе любую: самую красивую, самую умную, самую талантливую, любая пошла бы за ним, ему лишь нужно было позвать. И я не видела для него совершенно никакого смысла цепляться за меня, тем более что у нас был лишь летний, почти курортный, но затянувшийся роман.

В тот день между нами не было никакой близости, хотя я могла остаться на всю ночь. Мы ещё поговорили немного ни о чём, а я украдкой во время этого неловкого разговора любовалась его красотой, мысленно снимала нежно-голубой тончайший кашемировый свитер и прощалась с каждым изгибом его восхитительного тела, с деревом, плоским животом, ложбинкой у основания шеи, которую я так любила.

Я обняла его на прощание,  вдыхая все его запахи, все его дурманяще-манящие ароматы, а он прижал меня на мгновение к себе и потом отпустил. В ту ночь я ночевала дома, в одной постели со своим мужем.

Но это была не последняя наша встреча. Ровно через три месяца Алекс  приехал снова, так же внезапно, так же встретил у дома, и мы почти сразу поехали к нему. Мы занимались любовью почти всю ночь, и это было так великолепно, что я решила, он передумал, и мы будем оставаться любовниками как прежде. Я была счастлива и почти любила его, а утром он сказал, что через три дня женится, и что это была последняя наша встреча, что квартиру эту он оставляет мне, юридически всё оформлено, бумаги на его столе, и чтобы я не забыла их подписать. Мне стало до ужаса больно и противно, я быстро попрощалась и ушла, оставив свои ключи на столе.

В кармане пальто, уже дома, я обнаружила диск и на нём только одну запись, только одной песни.  Уже с первых её слов у меня сжалось сердце:

Say Something A Great Big World, Christina Aguilera

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас».

Я стану «тем самым», если ты захочешь,

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я опускаю руки.

Я чувствую себя таким ничтожным,

Случившееся выше моего понимания,

Я совсем ничего не понимаю...

Я буду спотыкаться и падать,

Ведь я ещё учусь любить -

Только начинаю познавать это чувство.

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас»,

Прости, что так и не смог достучаться до тебя.

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я сдаюсь.

Я переступлю через свою гордость,

Ты - единственная любовь всей моей жизни,

И я говорю: «Прощай».

Скажи что-нибудь, я опускаю руки.

Скажи что-нибудь, я больше не буду пытаться.

Скажи что-нибудь...

Алекс не любит, не умеет или не хочет говорить о своих чувствах, уже во второй раз он сказал мне о них песней. За всё время, за все эти два года он так ни разу и не признался, что любит меня.

Когда песня закончилась, в моей душе словно разлилась кислота, разъедая, уничтожая меня.  Я сразу же выбросила тот диск и никогда больше не искала и не слушала записанную на нём песню – слишком больно мне было, больно до той самой грани, ступив за которую однажды, обратной дороги уже нет.  Я ничего не могла сделать, ничего из того, что помогло бы мне или ему. Может и могла бы, но… но он уже уехал. Уехал навсегда в другой мир строить свою жизнь с другой женщиной.

Ключи от его квартиры вернутся ко мне почти через год - восьмого марта, когда от тоски  в день, когда все радостно празднуют один из главных праздников года, я забреду посмотреть на этот дом, место, где была так счастлива. Я мокла под дождём, но не мёрзла, потому что моё сознание дрейфовало в бесконечном свете и тепле воспоминаний. Не знаю, чего было больше в тот день: дождя или моих сожалений  о кончине всего прекрасного в моей жизни. Мою одинокую фигуру заметил консьерж и выбежал, чтобы отдать ключи от квартиры. Он улыбался и ругал погоду, сообщив, что счастлив вручить мне их, выполнив, наконец, просьбу хорошего человека.

- Такой хороший был жилец… такой человек! – глаза его горят восхищением.

Jan A.p. Kaczmarek Goodbye (Ost Hachiko)

В моей ладони моя связка с брелоком, когда-то повешенным на неё Алексом – белая кожаная петля, украшенная камнями Swarovski.  Узнаю электронный ключ от двери в фойе, необычный ключ от необычного замка в необычное жилище, где я была неверной и счастливой. К ним прибавились маленький ключ от почтового ящика и ещё несколько других, которые я не видела раньше.

- Это от подземного паркинга и хранилища, - объясняет консьерж.

- Какого хранилища?

- На нулевом этаже для каждой квартиры есть помещения для хранения вещей… велосипеды, санки, лыжи… зимняя резина, - перечисляет, и я киваю головой.

Поднимаюсь: квартира холодно прекрасна и одинока. Прохожу по комнатам, заглядываю в шкафы – здесь очень давно никого не было. Везде пусто и безжизненно. На столе в кабинете стоит лишь компьютер, управляющий системами квартиры. Пытаясь отвлечься от боли и сожалений, включаю его, стараюсь вникнуть, понять, как всё работает. Оказывается, с этого компьютера можно не только включить музыку и указать помещения, где ей быть и какой, но и зажечь огни на террасе, собрать или заново раскрыть белые невесомые шторы.  Я зажигаю все подсветки в стеклянных перегородках, меняю их цвета, выбирая предложенные на экране варианты, затем бегу проверять, что же получилось в реальности, и каждый раз задерживаю дыхание – настолько красиво. А кровать, как выясняется,  тоже можно подсветить по периметру, сделав её похожей на летающую тарелку. Алекс ни разу не показывал мне всей бесконечности своей гениальной архитекторской и дизайнерской мысли, ведь всё это он создал сам, придумал, довёл до совершенства. Красота – она повсюду, не только в нём самом, но и в том, что его окружает, она соткана его мыслью, руками, трудолюбием и стремлением к идеальности во всём, к чему, ни прикоснётся.

И он скромен. Так душераздирающе молчалив в том, что касается его достижений. Алекс говорил когда-то, что построил дом для меня. И только теперь, сидя на краю его огромной первозданно белой кровати, плывущей в облаке мягкого расслабляющего света, и глядя на обнажённую из-за сдвинутых штор мраморную террасу, бассейн, красивые растения в горшках и контейнерах, я впервые думаю о том, каким же необыкновенным должен быть дом, который он строил специально для меня. Дом, который я никогда не увижу, потому что отказалась от него, и по которому уже давно ходит жена такого необычного, даже неземного Алекса. Теперь, год спустя, то, что казалось плохим, забылось, сгладилось, оставив на поверхности лишь красоту и волшебство, щемящее осознание того, что он, этот сексуально притягательный парень, был хорошим человеком, лучшим в моей жизни. Он незаметно стал не только любовником, но и другом.

На рабочем столе замечаю папку с музыкой, открываю и обнаруживаю в ней его плей-лист. Бегло просматриваю треки -  многое мне знакомо, и вдруг наталкиваюсь на  Hachiko… Хатико.  Перед глазами зелёная лужайка, его тёплая улыбка и мой вопрос «Твоя любимая музыка?».

Боже мой, я так ни разу её и не послушала! Запускаю трек, и комнаты, словно цветы, заполняют звуки невыразимо печальной и бесконечно прекрасной мелодии. Она настолько красива для меня и так полно и плотно вплетается в состояние моей души, переполненной грустью, что эмоции внезапно выплёскиваются безудержным потоком горячих слёз, я буквально умываюсь ими и неожиданно слышу собственный истошный вопль:

- Ааааалекс!

Я не раз возвращаюсь в  эту квартиру, его дом, подаренный мне. Зачем он это сделал, зачем? – часто спрашиваю себя.

Хотел, чтобы помнила его. Зачем?

Чтобы ценила его? Вряд ли. Совсем не это ему было нужно от меня.

Совсем не это.

Я часто прихожу и просто лежу на кровати с закрытыми глазами, отдыхаю в тишине от своего дома, семьи, шума и повседневных забот. И каждый раз мне невероятно спокойно, тихо, я набираюсь сил, залечиваю свои ссадины и кровоточащие раны. Алекса здесь больше нет, и он никогда не вернётся, но энергия его рук и мыслей всегда будет храниться в этих стенах, мебели, в ковре, на котором он оплакивал своё чувство, в том месте на полу кухни, где его душа отчаянным криком просила меня услышать, одуматься.

И именно здесь я размышляю часами, по кругу задавая себе два вопроса: «Правильно ли я поступила, не предав свою семью?», «Был ли у меня шанс на нечто большее с Алексом, задержаться в этом большем до самого конца?».

Часть 2. Глава 14. Звонок

Потом мой муж вдруг повзрослел. Наша жизнь наладилась, я начала чувствовать, что всё вокруг меня упорядочивается, приходит в норму. Появилась уверенность, ушла злость, прекратились ссоры, и мы с Артёмом решили родить ещё ребёнка. Зачатие получилось почти сразу, и эти девять месяцев, не считая тошноты, стали самыми беззаботными в моей жизни. Я не работала, не нервничала, спокойно вынашивала, а муж носился со мной, как с хрустальной вазой. На этот раз мы даже рожали вместе, Артём помогал абсолютно во всём, и я прониклась к нему большим и светлым чувством, мне казалось, что всё вернулось, и мы снова так же близки, как в то время, когда нам было по восемнадцать лет.

С рождением дочери мы, наконец, стали настоящей семьей.  Ребёнок  родился настолько спокойным, а как выяснилось позже, ещё и умным и красивым, что приносил нам только радость, лишь укрепляя наш и без того уже достаточно уверенный корабль семейного счастья.

О реальности мечты по имени Алекс напоминал лишь большой букет белых роз, ежегодно доставляемый курьерской службой в День моего Рождения. Образ пылкого темноволосого любовника по-настоящему божественной красоты тревожил меня всё реже и реже. Несмотря на наше скомканное болезненное расставание, в памяти остались лишь светлые воспоминания. Я, как и прежде, была искренне благодарна ему за то счастье, которое он мне подарил, но теперь  у меня было другое счастье.

{Tom Odell – Heal}

Мне тридцать лет. В моих руках торт, испечённый по старинному семейному рецепту, на нём две свечи - у дочери День Рождения.

- Мам, твой телефон! В спальне! - оповещает сын из гостиной, силясь перекричать гомон гостей.

Я слышу знакомую трель, и траектория моего движения меняется. Правой рукой удерживаю блюдо с результатом собственного многочасового труда, левой лихорадочно шарю в сумке.

На экране незнакомый длинный номер. Но первые его цифры мгновенно выталкивают из настоящего в прошлое: +1 425… - ЕГО номер начинался так же.

Страх заставляет дрожать пальцы - я не знаю, кто мне звонит, но чувствую боль. Впервые ощущаю нечто потустороннее, тянущее невидимыми канатами туда, где ОН.

Телефон умолкает.

Я смотрю на экран, стараясь справиться с нахлынувшей волной, пугающей своей силой.

Снова вызов, опять тот же номер. Принимаю:

- Алло?

- Вы Валерия?

- Да, говорите.

- Меня зовут Мария, я сестра Александра Соболева, мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле.

- Вы, наверное, ошиблись номером, я не знаю никакого Александра Соболева, - выдыхаю. - Извините, но я тороплюсь… - прижимаю торт плотнее онемевшей рукой.

- Не спешите класть трубку, сначала выслушайте меня, ваши дела подождут!

Я оторопеваю от наглости и готовлюсь хамить в ответ, как вдруг слышу:

- В юности мы с Алексом были очень близки, и я знаю точно, что вы имели большое влияние на него. Сейчас это важно.

При имени «Алекс» моя концентрация достигает максимально возможной, шум из гостиной и открывающаяся без конца дверь с шипящим мужем «Сколько можно ждать???!!!», перестают для меня существовать, слух обостряется до животного:

- Да, я слушаю.

- Дело в том, что Алекс болен. Ему нужна операция, но он категорически отказывается лечиться. Время уходит, и я не могу смотреть, как он убивает себя. Я пыталась его убедить, и не только я, но… буду откровенна, Вы - моя последняя надежда.

- Я поняла вас… Чем он болен?

- У него острый лейкоз, это рак крови.

Торт выскальзывает из моих рук, мягко приземляясь на пол.

- Что я могу сделать?

- Приехать сюда, поговорить с ним, попытаться переубедить. Он никого не слушает, но, может быть, Вы сможете повлиять на него? Я забронировала билет на Ваше имя, Вам необходимо срочно открыть американскую визу, чтобы вылететь четвёртого сентября.

- Да, я понимаю, я попробую.

Отключаю телефон и сползаю по стене на пол. Я - бывший в прошлом апельсин, разрезанный на две половинки и беспощадно выжатый. Не осталось ни капли сока, ни капли того, что называют счастьем...

Получить американскую визу не так и просто для тех, кто живёт в таких бедных странах, как я. Но если бы офицер посольства не дал мне её, я бы выцарапала ему глаза, взяла в заложники, но визу бы получила. Любой ценой.

Ничего из этого делать мне не пришлось: очевидно, я была более чем убедительна в своих объяснениях, куда и зачем еду, потому что исход очень короткой беседы с офицером оказался положительным. Из тех соискателей, кто был в тот день вместе со мной на собеседовании, визу больше не получил никто.

{Kodaline - High Hopes}

Неприятный разговор с мужем разумно состоялся только после того, как виза уже была вклеена в мой паспорт. И это не было «Милый, можно я поеду, моему другу плохо?», это было «Моему другу плохо, я еду». По правде говоря, я ожидала от своего наивно-беспечного мужа реакции вроде «Да, да, конечно, поезжай, помоги, ну и осмотрись там, на месте, может, найдёшь способ, как остаться и мне вызов прислать». Мой муж Артём с ковбойского детства одержим Америкой, прямо спит и видит себя живущим в ней. Это, пожалуй, была одна из главных причин, почему он так «проспал» мою дружбу с Алексом: на самом деле, он до последнего надеялся, что эта самая дружба перерастёт в наше переселение в США. Если б он только знал, чем на самом деле она являлась.

Однако, к моему удивлению, инфантильность и беспечность остались в прошлом, уступив место мужскому чувству собственничества:

-Я не понимаю, что тебе там делать? Какое ТЫ имеешь отношение ко всему этому? Да жалко, неплохой был парень, но при чём здесь мы???

- Был?! Он не был, он есть! – защищаюсь, одновременно сражаясь со слезами. - Артём, я повторяю тебе: его сестра считает, что только я тот человек, который сможет на него повлиять!

- Каким это образом, интересно, и почему, я тоже повторяю, именно ты?

- Поговорю с ним… ты же знаешь, я умею убеждать! А что до того, почему выбор пал именно на мою кандидатуру, мне это так же неизвестно, как и тебе.  Вот поеду, всё узнаю и сразу же тебе расскажу. Я думаю, эта Мария хватается уже за любую возможность ему помочь… Если ты вспомнишь, у Алекса здесь было не слишком много друзей, да кроме нас  вообще никого!

- Я не хочу, чтобы ты ехала, у тебя есть муж и своя семья, - отрезает. -Пусть его уговаривают его близкие, он ведь женат, ты говорила?

- Да, женат. И, как раз, поэтому я не понимаю, чего ты так взъелся! Я просто съезжу, просто поговорю с ним, осмотрюсь в Сиэтле неделю-другую, разузнаю, что там да как, может, идеи какие-нибудь появятся, ну ты же знаешь, как это бывает…  Да, и его сестра уже купила мне билет, так что…

Бедный мой муж Артём! Этот разговор был формальностью. Даже если бы он пригрозил мне крахом нашей семьи, даже если пообещал бы убить, меня и это бы не остановило тогда. Не было силы во Вселенной, способной меня удержать, ничего в жизни я не желала так сильно, как поехать туда, и помешать Алексу в том, что он совершал.

ГЛАВА 15. США

Перелёт вымотал меня до изнеможения. После двенадцати часов над Атлантикой, Гренландией и Северной Америкой я буквально вываливаюсь из самолёта в здание аэропорта. После прохождения паспортного контроля и короткой беседы с офицером о цели моего визита ко мне сразу подходит высокая ухоженная женщина с жемчужными бусами на шее – Мария. Она держится аристократически красиво, говорит чётко и с достоинством, несмотря на акцент. Я, уставшая, в майке и джинсах, сразу чувствую себя некомфортно, неловко и даже неуместно.

Мария ведёт машину по широкому  шоссе и обещает, что через пару часов мы будем на месте - Алекс живёт на острове Бейнбридж, в городке Порт Блэкли, и из Сиэтла нам придётся добираться на автомобильном пароме около получаса.

{Bon Iver – Holocene}

Мне с трудом верится в реальность  происходящих событий: я будто уснула во время просмотра американского кино, и вот, во сне, уже сама в центре событий.  Мой уставший мозг созерцает пролетающую за окном местность, стараясь запомнить и сохранить в памяти как можно больше. Холодную красоту штата Вашингтон тяжело передать словами, потому что и нет таких слов, наверное. Необыкновенно прозрачный, насыщенный кислородом воздух, от которого голова начинает кружиться ещё в аэропорту, кристально чистая вода с привкусом хвои для непосвящённых, сказочной красоты природа повсюду.  Основное дерево здесь – ели: они не высокие, а высоченные громадины, устрашающе раскинувшие свои тёмные лапы. Тут одновременно и красиво и жутковато - идеальное место для съёмок триллеров и фэнтези, особенно учитывая погоду и самое маленькое в мире количество солнечных дней в году - Сиэтл официально главный город самоубийц.

Горизонт рисуют горы, вулкан Рейнир, океан и заливы, и, куда ни глянь, в какой точке не остановись, глаз радуют необыкновенные пейзажи.

Но в тот мой самый первый день в этом месте, красоты штата не трогают мою душу, целиком погружённую в переживания. Конечно, я боюсь встречи с человеком, ставшим за годы разлуки далёкой мечтой, сбыться которой не суждено. Какой он теперь? Как встретит? Что скажет?

Меня будит негромкий голос Марии, сообщающий о том, что «пора». Пора идти совершать невозможное: пытаться убедить умирающего, что он должен жить. Вот только кому должен и почему, в описании моей миссии не значилось.

Уставшая, выхожу из машины под яркое, но уже совершенно нежаркое солнце,  щедро топящее в своём мягком свете громадный современный дом, стоящий на самом берегу залива. Он выстроен в виде спускающегося к морю каскада со множеством выступов и террас.  Некоторое время Мария звонит в домофон, но никто не отвечает, поэтому она вынимает из сумки электронный ключ, открывает им огромные глухие ворота, затем отдаёт мне.

- У меня нет ключа от двери, надеюсь, он потом сам Вам его даст. Это вход через гаражи. Проходите прямо и через внутреннюю дверь попадёте в сам дом. Я не пойду.

- Его дома нет, может, лучше подождать пока вернётся?

- Дома он, негде ему больше быть, - отрезает. - Похоронил себя заживо в этом склепе. Хочу предупредить, он не знает о Вашем приезде.  Может выйти из себя, в последнее время у него это особенно легко получается. Если  выгонит, звоните мне по этому номеру, я заберу вас и отвезу в отель, завтра вылетите обратно. Спасибо, что согласились, и… удачи!

{Lana Del Rey-Cruel World}

После этого напутствия Мария испаряется, оставив после себя облако пыли, а я, ошарашенная, остаюсь совершенно одна на залитой солнцем площадке перед воротами. Как только вхожу, они закрываются сами. Заглядываю в гараж и считаю: один, два, три… семь автомобилей, все несемейного класса, это, скорее, спортивные машины и несколько внедорожников. Ещё один, восьмой, стоит во дворе - Porsсhe Cayenne. На душе становится ещё тяжелее: как говорить с человеком, который в любом ином смысле, кроме физического, находится слишком далеко от тебя? Мы оба люди, но из настолько отличных миров, будто с разных планет.

Обхожу дом с левой стороны, бесшумно ступая по мраморной плитке кремового оттенка (и в самом деле, как в склепе) и попадаю на огромную террасу с пустым бассейном, внешний край которого обрывается к подножию скал. Открывшийся вид на серое море, растворившееся в полуденной сентябрьской дымке, небоскрёбы Сиэтла, верхушки гор впечатляют моё неискушённое сознание так, что я забываю дышать. Стою с открытым ртом и поражаюсь тому, насколько красиво и… спокойно то место, которое Алекс выбрал для своего дома.

Неподалёку обнаруживаю частную марину, а в ней большую современную яхту. Красивую. Очень. Боюсь о чём-то думать - других домов ни справа, ни слева не видно.

По мраморной плитке террасы и пустому бассейну ветер таскает бордовые сухие лепестки каких-то цветов из сада. Царапая по белому камню, они словно шепчут что-то утверждающее, успокаивая, расслабляя, наполняя необъяснимой уверенностью в правильности и закономерности, даже предначертанности происходящего: этот дом хорошо встречает меня, он говорит со мной.

Прямо за террасой находится, очевидно, скалистый обрыв, о который разбиваются волны – их приглушённый шум так же умиротворяет, как и царапающие мрамор лепестки.

Я разворачиваюсь, чтобы взглянуть на сам дом, и замираю: он грандиозен. Ничего подобного мне не приходилось видеть ни во сне, ни наяву.  Это как будто и не дом вовсе, а красивый современный дворец из стекла и стали,  почти полностью прозрачный с этой стороны, но большая часть его витражей наглухо закрыта шторами.  Нет, это не дом моей мечты, это нечто потрясающее, невероятно красивое и модное одновременно. Огромные раздвижные двери закрыты, но на небольшой террасе-балконе второго этажа я замечаю открытую стеклянную панель. Ветер играет с длинной полупрозрачной тканью, такой же точно, какая до сих пор закрывает окна в его Кишинёвской квартире. Я смотрю на них и медленно поднимаюсь по небольшой лестнице с металлическими перилами на террасу. Прислушиваясь к собственному сжавшемуся сердцу, вхожу в дом и обнаруживаю себя, то ли в кухне, то ли в столовой с зоной отдыха, причудливо расположенной мебелью, техникой и аквариумами. Нахожу лестницу, ведущую наверх и вниз, решаю, что наверху, скорее всего, хозяйские спальни, и врываться туда мне точно не стоит.

{Florian Bur - No Name}

Спускаясь по широкой лестнице с витражами, я обречённо размышляю о том, насколько же Алекс обеспеченный человек. Мне вдруг становится дико неуютно и совершенно непонятно, что я делаю в этом месте.  Особенно смущает тот факт, что я до сих пор не придумала, что отвечать его жене, когда она увидит меня и, вероятно, спросит, кто я такая и что здесь ищу.

Мои уши улавливают музыку, источник которой определённо находится там, куда я медленно, очень осторожно, но упрямо иду. Открываю возникшую на моём пути дверь и оказываюсь в полумраке просторного холла, зонированного дорогой мебелью и предметами интерьерного декора. В центре зала расположен домашний кинотеатр со стереосистемой и гигантским экраном в центре, вокруг расставлены экстра модные кресла, похожие больше на облака, чем на мебель.

И в одном из них я, наконец, вижу его…

Алекс  полулежит с закрытыми глазами, запрокинув назад голову, и слушает, очевидно, музыку. Музыка очень спокойная и грустная, но достаточно громкая, поэтому он не замечает моего вторжения.

«Господи, в последний раз я видела его… ровно пять лет назад…» - ухает в сознании.

Медленно и беззвучно, подобно тени, я приближаюсь, но не нарушаю границ пресловутого полуметрового личного пространства, куда допускаются только близкие люди. Замечаю белую пластиковую баночку с таблетками на полу и стакан воды рядом – рвущее сердце зрелище.  Оно напоминает мне, зачем я здесь, и восхищение потрясающим домом Алекса мгновенно блекнет в моём сознании.

Алекс чувствует присутствие другого человека и, наконец, открывает глаза.

Я стою прямо перед ним, не соображая, что делаю, и даже не пытаясь казаться лучше, потому что взрыв закопанных когда-то чувств настолько силён, что ни одна внятная мысль не способна  образоваться в моей голове. Его глаза сморят на меня в упор, и как будто не понимают, кто это, не узнают… не верят, что я - это я, или возникшее перед ним существо вообще живое.  Он словно застыл в оцепенении, его тёмные  глаза слишком долгое время прикованы к моим, но вот, наконец, он поднимает голову, пригвождая  меня к месту пронзительным взглядом, полным удивления, раздражения и одновременно смущения.

Я опускаюсь на пол, чтобы почувствовать себя хотя бы в относительной безопасности,  Алекс наоборот – отрывает затылок от спинки своего кресла и подаётся вперёд, уперев локти в собственные колени, словно стараясь приблизиться и убедиться в том, что я не мираж.

Внезапно он хмурится, сдвинув свои ровные чёрные брови, не зная, очевидно, что сказать. Неожиданность моего появления, похоже, стёрла все слова из его памяти и на русском, и на английском.

{Florian Bur – Tears}

Алекс выглядит гораздо более худым, чем я его помнила все последние пять лет, волосы острижены короче - так коротко он никогда не стригся за те два года, что длилась наша связь. На его бледном лице глаза кажутся ещё больше и ещё темнее, чем прежде. Он красив. Это невероятно, но этот парень, кажется, стал ещё красивее, чем прежде: его повзрослевшие черты приобрели ещё больше аристократичности, а взгляд – пронзительности.

В моё тело вонзаются тысячи уколов давно забытого влечения, живот сдавливает сладкой истомой, и я, в очередной раз, лечу в пропасть его чертовской сексуальности. Ничто не способно вытравить неординарную привлекательность этого мужчины, даже болезнь бессильна перед ним и, стремясь изуродовать, делает ещё красивее, желаннее. Его худое, но всё ещё мужественное тело обнимают тёмно-синяя футболка и джинсы того же оттенка, на руке, в той её части, которую называют бицепсом, появилась татуировка в виде браслета из мелких узоров.

- А… как ты … - он не может закончить фразу.

- Твоя сестра открыла мне и оставила это, – протягиваю ему карточку.

Алекс не берёт её, вместо этого раздражённо проводит по лицу ладонями, словно пытаясь прийти в себя и понять, что со мной  делать.

То время, пока его руки прячут его лицо, а главное, глаза, в которых я всё ещё не отчаиваюсь найти радость от встречи со мной, кажутся мне вечностью. Наконец, он снова опускает их на колени, и, обдавая ледяным холодом своего взгляда, интересуется:

- И какова цель визита? Дай угадаю: приехала проверить свой дар убеждения?

Мне больно. Так больно, как ещё никогда, и я страдаю не только сердцем, но даже физически: каждая клетка моего тела ноет тупой болью от порезов о его острый, как лезвие, взгляд. Это больше не страстный влюблённый мужчина, горячий неутомимый любовник, это - лёд.

Мне трудно собраться с мыслями, в горле ком, но спустя время мой голос, не я, откуда-то изнутри меня изрекает:

- Ты знаешь, зачем я здесь. Я хочу, чтобы ты жил. Требую, чтобы остановился в той глупости, которую совершаешь, и жил долго и счастливо!

Алекс долго молчит, затем тихо и внезапно очень мягко говорит:

- Каждый человек вправе сам принимать такие решения.

- Нет! – вспыхиваю. - Нет у него такого права! Ведь «мы в ответе за тех, кого приручили», помнишь?

Мы не отрываем взглядов друг от друга, и его теперь гораздо мягче и теплее, но он больше ничего мне не говорит.

Спустя время Алекс поднимается:

- Мохито, как обычно?

- Да, можно, - соглашаюсь, ведь мохито, приготовленный его руками, самый восхитительный мохито в мире.

Я словно издалека слышу собственный голос и удивляюсь ему: никогда раньше я не говорила с Алексом так ласково, даже в самом начале наших встреч, но и это, кажется, его не трогает.

Время проходит быстро, он приближается, чтобы вручит мне бокал с напитком, и я ловлю себя на том, что хочу дотронуться до его живота, прикоснуться хотя бы через ткань его одежды. Невыносимо, до одури сильно хочу прижать свою ладонь к его похудевшему телу, почувствовать его жизнь, ведь она есть, всё ещё есть, и я способна её задержать, схватить и не отпускать…

- Ну как ты живёшь? – спрашивает.

Я делаю судорожный глоток:

- Живу как все, ни хуже, ни лучше. Просто живу, одним словом.

- Счастливо живёшь?

Его карие глаза вглядываются в мои, крепко держат.

- Скорее да, чем нет, - отвечаю.

- Поздравляю, кстати, с рождением дочери! - и во взгляде нечто острое, пронзительное, болезненное.

- Спасибо. А ты откуда знаешь?

- Я всё знаю, - ухмыляется. - Ты довольна?

- Не представляешь, как! Это и есть моё самое главное счастье!

Алекс наполняет свой бокал тёмным алкоголем.

- А тебе разве можно? – спрашиваю его.

- С  этим обезболивающие лучше работают! – ухмыляется.

И вот оно снова – то большое щемяще-надрывное чувство, с момента телефонного звонка поселившее в моей груди страх, что мужчины, стоящего у панорамной стены, может не стать. Совсем.

- Что у тебя болит? – тихонько спрашиваю, чувствуя, что у самой тут же начнёт болеть всё то же самое, что и у него.

- Ничего. Забирай свои вещи и, пожалуйста, уезжай! Нечего тебе здесь делать!

Никогда! Никогда раньше он не говорил со мной таким тоном, никогда не был так груб и бессердечен. Я проделала путь в половину Земного шара, чтобы встретиться с ним, а он вот так, не проговорив со мной и десяти минут, с ледяным безразличием отправляет обратно.

- Ты прекрасно знаешь, что я не уеду, - заявляю как можно более твёрдым голосом.

- Уедешь! Ты не можешь оставаться в моём доме против моей воли!

- Ну и что же ты сделаешь? Вытащишь меня за волосы или пинками? Может, позвонишь в полицию, и они скрутят мне руки и повезут навсегда выдворять из твоей страны? Ещё можешь попытаться утопить меня в своём пустом бассейне…ну, или в море. Если ничего из этого ты не сделаешь, я останусь здесь до тех пор, пока не увижу, что твоей жизни ничто не угрожает! Ничто!

Алекс, стоя вполоборота у своей стеклянной стены, посылает мне косой взгляд, затем отворачивается, слегка отодвигает штору и смотрит вдаль - на море. Он стоит так и безмолвствует довольно долго, поэтому я пересаживаюсь на софу причудливой формы и тихо тяну через трубочку свой мохито, не чувствуя вкуса, боясь пошевелиться и нарушить тишину.

Внезапно его голос, резкий и металлический, такой, которого я в прошлой нашей жизни никогда не слышала, произносит:

- Я сделаю это, но ты прямо сейчас уйдёшь, закроешь за собой дверь и больше никогда сюда не вернёшься.

Чувство, будто в мою грудь вот только что вонзилось ядовитое копьё, но я здесь не ради наблюдения за собственными сантиментами – у меня тут дело:

- Я могу тебе верить?

- Слишком много условий. Я хочу быть здесь один, ты мне мешаешь.

- Досаждать тебе не входит в мои планы, - оправдываюсь. - Моя цель тебе известна, и для её достижения я пойду на всё. Если нужно, стану невидимкой: ты не услышишь меня и не увидишь, но я должна убедиться, что приехала сюда не зря.

- Меня напрягает любое твоё присутствие! Повторяю, я хочу быть здесь один!

Обида душит, слезы застилают глаза. Наивная, я до последнего надеялась, что меня он не сможет не принять, не послушать, хотелось верить в свою особенную над ним силу. Стараюсь взять себя в руки, чтобы Алекс, не дай Бог, не заметил моих слёз, и чем сильнее силюсь успокоиться, тем пуще льётся из моих глаз и течёт по щекам.

Несмотря на скупость света, Алекс замечает мою слабость, и это, очевидно,  его смягчает, потому что он уже своим до боли знакомым мягким голосом добавляет:

- Не бойся, я не выгоняю тебя на улицу! Сейчас придумаем что-нибудь… закажем номер в отеле!

Алекс вынимает из заднего кармана джинсов телефон и делает звонок, а я, жадно впитывая тембр его голоса и уверенный английский, не могу оторвать глаз от его похудевшей фигуры: синяя футболка и джинсы прячут под собой по-прежнему безупречное тело. Алекс потерял вес и приобрёл бледность, но божественная безупречность его линий никуда не делась.Мне хочется обнять его, прикоснуться, покрыть поцелуями его лицо, вдохнуть, наконец, такой желанный запах. Но так далеко, как в эту минуту,  мы ещё никогда не были друг от друга.

Короткое время спустя приезжает вызванная им машина, и я удаляюсь, но электронный ключ Марии остался при мне – Алекс так его и не забрал.

Глава 16. Четыре дня

{Moby - Whispering Wind}

Утром я решаю сэкономить и, не заказывая такси (которое в Штатах стоит как вояж до Луны), добраться до дома Алекса на автобусе. Когда очень нужно, я не боюсь быть настырной и даже навязчивой: для достижения цели, особенно такой, как у меня в эти дни, оправданы любые средства, и гордость тут совсем не потеря, а так, неизбежная жертва.

У меня ушло больше часа на то, чтобы изучить систему общественного транспорта Сиэтла и пригородов, ещё час, чтобы найти нужный автобус, и ещё час, чтобы добраться на пароме до острова Бёйнбридж.

Бодро шагаю  по дороге, ведущей к стеклянному дворцу, как вдруг мимо меня проезжает и останавливается чёрный внедорожник, пронзительно кричащий о своей дороговизне.

Подхожу и обнаруживаю за рулём Алекса: он возвращается домой. В тёмных модных очках, чёрной рубашке с закатанными по локоть рукавами и голубых джинсах он выглядит настолько эффектно, что мне уже не верится в реальность причины моего приезда. Стою и думаю: не ясно вообще, для кого я стараюсь своим навязчивым появлением: для него или для себя?

- Опять ты? – улыбается. - Мы же договорились! Я своё слово держу.

Ни при каких иных обстоятельствах моя гордость не стерпела бы подобной грубости, но в этих:

- Что, тебя уже прооперировали? – интересуюсь.

- Нет, на следующей неделе, во вторник. Если я умру на больничном столе, имей в виду: это будет твоя заслуга! – шутит, но мне не смешно.

- Американская медицина - лучшая медицина в мире! – рапортую, как скаут на собрании.

- Да ну! – у Алекса вырывается нервный смешок.

В нём уже намного больше жизни, чем вчера, и он явно веселее. Внезапно Алекс наклоняется и, протянув руку, открывает дверь, приглашая меня сесть. В этот момент мне не нужно повторять дважды, хоть я и отмечаю, что раньше он ВСЕГДА выходил из машины, чтобы помочь мне залезть в неё.

- Пристегнись!

Алекс дерзко, небрежно и даже грубо, с нахрапом, разворачивает машину в направлении, обратном от своего сногсшибательного дома. А мне так хотелось ещё хотя бы раз взглянуть на него!

{Money, power, glory Lana del Rey}

Вся моя суть и сущность, простираясь от духовного к физическому, плавится в созерцании того, как сексуально Алекс смотрится за рулём. Его обнажённые предплечья, изящные мужские кисти рук будто являются органичным продолжением этой шикарной тачки. Часы на запястье, действительно красивые, не оставляют сомнений в том, что их владелец – не просто успешный человек, а, что называется, из ряда вон.

Окна открыты и ветер, гуляющий в салоне, перемешивает его волосы, а Алекс, едва заметно улыбаясь, искоса поглядывает на меня, проверяя, страшно мне или нет, и продолжает ускоряться.

Машина несётся с бешеной скоростью, и моё сердце перестаёт биться, но не от страха – в эту минуту он мне неведом. В моём сознании внезапно рождается фундаментальное понимание того, как сильно, трепетно и безнадёжно я люблю этого мужчину. Ни разу я не ощущала этого так остро и болезненно, как сейчас. Надеваю солнечные очки, чтобы спрятать глаза, как прячет он свои.

Мы мчимся по шоссе, оглушённые музыкой “intro”, дерзко нарушая скоростной режим, но Алекс ведёт машину так уверенно, что я доверяю ему собственную жизнь, не сомневаясь. Не думаю, что он хочет произвести на меня впечатление, но именно это и происходит.

Алекс совершенно другой, абсолютно не такой, каким я его помнила: он иначе говорит, по-новому живёт. Он изменился, но нравится мне ещё больше.

Тот день был сумасшедшим: мы обедали в ресторане, потом встретились с одними его друзьями, затем с другими, и попали, наконец, в клуб, где могли только видеть друг друга, но не слышать. Алекс без конца представлял меня бесчисленным знакомым, те удивлённо разглядывали моё лицо и одежду, изучая, особенно девушки. Они подавляли и сметали меня гламуром, но, главное, раздражали тем, что целовали Алекса, и преимущественно в губы. Одна из девиц облобызала его шею и влезла на колени - у меня только брови взлетели от подобной распущенности. Алекс, казалось, этого не замечал и был почти всё время занят беседами, по большей части деловыми, насколько мой английский позволял мне понять. Лишь иногда он бросал короткие взгляды в мою сторону, словно проверяя, на месте ли я, или уже испарилась.

Когда к нам подошла невероятно красивая длинноногая мадам с золотистой кожей, огромными синими глазами и пышной грудью, я поняла: меня ждёт нечто особенно болезненное. Дорого одетая, уверенная в себе и прекрасная во всех отношениях, она будто была вылеплена из золотого воска: на её теле не существовало ни единого изъяна, а настоящие шикарные светлые волосы струями спадали на её голую спину. Если бы я была мужчиной, то однозначно захотела бы её всеми фибрами своей души… или не души.

Из состояния любования меня выводит голос Алекса:

- Лера, познакомься, моя жена Ханна, она полька, - улыбается, а Ханна склоняется и дарит мужу долгий, почти сексуальный поцелуй. Это действо так же невероятно красиво, как и больно для меня. Мне до Ханны, как до Луны. Нет, до Венеры! Даже если меня вдоль и поперёк искромсать, я никогда не буду так красива, как она.

Я улыбаюсь и стоически держу лицо, но внутри безнадёжность кислотой разъедает мне душу: как никогда остро я ощущаю нелепость своего романа с Алексом, собственную ничтожность и уродливость в сравнении с ними обоими, бесконечную пропасть между нами. Мы люди из разных лиг и миров, необъяснимая случайность лишь временно соединила нас. Мне хочется исчезнуть, провалиться, растаять, не оставив следа.

Но я всё ещё помню, как он целовал меня: нежность его мягких и тёплых губ, ласки языка, которые я знала только с ним, его дыхание, смешанное с моим, и сладость… Он был сладким на вкус, его рот, всегда.

Алекс отрывается от супруги, смотрит на меня, и в этом взгляде есть что-то необъяснимое, он будто касается им моего сердца, воспалённого болью безвозвратной утраты того, что когда-то принадлежало только мне – чувства. Его чувства.

Вскоре Ханна удаляется в свою компанию, состоящую большей частью из мужчин. Многие из них привлекательны, каждый гордо и вальяжно носит своё рельефное тело, одетое в дорогую, ультра стильную одежду. Все эти люди, и мужчины, и женщины, словно покрыты лоском восхищённых взглядов, как у Толстого. Они любуются друг другом и самими собой, они успешны, красивы, надменны.

Мы с Алексом молчим, знакомство с Ханной отдалило нас ещё больше, хотя наши души и без того были бесконечно далеки друг от друга. Внезапно я вижу, как Ханна целует одного из своих спутников в губы. Алекс ловит мой взгляд, и хотя я ничего не говорю, он отвечает на мой немой вопрос:

- Ханна модель, и это часть её жизни.

- И тебя это устраивает?

- Да.

- Почему?

- По двум причинам: во-первых, мне наплевать, если честно, а во-вторых, как муж я должен ей то, чего никогда не смогу дать.

- Почему никогда?

- Потому что давным-давно уже отдал это, – на мгновение умолкает, затем тихо добавляет, - другой женщине.

{WOODKID ft. LYKKE LI "Never Let You Down"}

Момент истины: Алекс смотрит в мои глаза с такой пронзительностью, словно жаждет повторить только что сказанное ещё и взглядом. Его признание, внезапное, скомканное, неумелое, переворачивает меня. Я будто на сверхзвуковой скорости несусь через ту пропасть, что простирается между нами, и вот уже сердцем могу дотронуться до его сердца.

- Как видишь, у меня не слишком хорошо получается создавать семьи, как ты велела мне...

Он всё сделал, как я велела. Я просто бросила колючую фразу, а он поймал её и воплотил: бестолково, глупо, бездарно. А я искренне хотела ему счастья…

Глаза выдавали его: я увидела в них себя и его чувство, по-прежнему настолько сильное, что мне стало стыдно и больно за всё. Мои собственные глаза внезапно раскрылись, и я осознала, ощутила каждым своим атомом его бесконечное одиночество и несчастье в этом его мире обеспеченности, красоты и силы. Я почувствовала сердцем его боль: ни лицемерным друзьям, ни идеальной жене не было дела ни до него самого, ни до его болезни, ни до его души.

На красивом лбу, прямо под короткими волосами я вижу испарину. Алекс на мгновение закрывает глаза, затем резко поднимается:

- Мне нужно выйти… ненадолго, - проговаривает. -  Жди меня здесь и никуда не уходи.

Я смотрю на его удаляющуюся фигуру и вижу, что шаги даются ему с трудом: ему явно плохо, физически больно, раз он решил скрыться. Я иду за ним и наблюдаю издалека, но не из любопытства: кто-то должен быть рядом, если вдруг он потеряет сознание.

Алекс входит в мужской туалет, но двери в ту часть, где расположены раковины, нет, и я вижу, как он, словно совершая знакомый ритуал последовательных действий, глотает таблетки из своей белой баночки, запив водой из крана, потом умывается и, склонив голову, упирает руки в гранитную столешницу. Стоит так, притаившись, довольно долго, затем, когда становится легче, снова умывается и ещё некоторое время смотрит на своё отражение в зеркале.

Мои глаза наполнены слезами. Боль рвёт душу на части, желание рвануть к нему, обнять его спину руками, прижать к себе и прекратить его физические страдания, забрать хотя бы часть себе, сжигает всё внутри, сжимает, будто тисками.

Но сегодня Алекс незнакомый, в сущности, мне человек, и он явно не был в восторге от моего приезда. Так и не решившись жёстко ворваться в его личное пространство, я возвращаюсь на своё место: он не должен знать, что я видела. Алекс больше не сексуальный Бог, он болен тяжело и серьёзно, а мне впервые в жизни по-настоящему страшно.

{Flunk - Blue Monday}

Скоро Алекс возвращается, и на его лице нет и тени боли. Ничего из того, что я успела увидеть несколькими минутами ранее. И я думаю: как искусно он умеет скрывать то, что ему нужно скрыть!

- Хочу показать тебе кое-что, - сообщает с улыбкой.

Мы долго поднимаемся на лифте в том же здании, затем преодолеваем ещё несколько лестничных пролётов и выходим на крышу. Перед моими глазами разворачивается панорама: сотни тысяч огней, больших и маленьких, ярких, цветных, складывают завораживающую мозаику ночного мегаполиса. Это город, в котором когда-то я отказалась жить. Город мужчины, построившего для меня дом, так и не увиденный мной.

Красота Сиэтла покоряет моё сердце, рождая острое желание стать частью его потрясающего организма. Алекс наблюдает за мной со странной улыбкой, его грубость и отдалённость испарились, уступив место тихой созидательности. Он смотрит на меня, не отрываясь, будто мысленно держит за руку и ведёт по своей жизни, показывая всё, что было скрыто обстоятельствами, что он намеренно прятал, и от чего я так уверенно отказалась пять лет назад.

Мне кажется, только теперь я узнаю его по-настоящему, тихо наблюдая за тем, как он обнажается передо мной, позволяя увидеть свою уязвимость. Я не знаю, что это было: слова его или глаза, но Алекс больше не парень из другой лиги, мы из одной плоти и крови.

У нас впереди оставалось ещё четыре дня. Это были хорошие дни, и мы провели их вместе: гуляли по улицам Сиэтла, по побережью с широким прибоем. Алекс не отрывал от меня глаз, всё время чуть-чуть улыбался, говорил мало и ни разу не прикоснулся, каждый вечер отвозил в отель. Мы ненадолго заезжали в его городскую квартиру, где он жил вместе с женой: она оказалась совершенно не похожей на ту квартиру, в которой мы встречались, и не имела ничего общего с домом на берегу: в ней не было уюта,  а огромные комнаты  оказались обставлены вычурной безвкусной мебелью. Это место не соответствовало тому Алексу, которого я когда-то знала: ценителю красоты, утончённости, техничности и просторных открытых пространств.

{Kings of Leon – Arizona}

Несколько месяцев спустя я узнаю, что за годы нашей разлуки мой бывший любовник успел стать преуспевающим дельцом, владельцем проектно-строительных компаний, филиалы которых раскиданы по всему миру, что на нём тонны ответственности и тысячи работающих на него людей. Я выясню, что в юности Александр Соболев с блеском окончил Гарвард, учась на двух факультетах сразу «Архитектура» и «Дизайн», а за те пять лет, когда мы жили вдали друг от друга, успел получить диплом в области менеджмента и финансов, сумел вырасти во всех отношениях, умудрился немыслимо разбогатеть, что он мастерски ездит верхом, играет в теннис и волейбол, занимается прыжками в воду и великолепно плавает, что нет точки на карте, где бы он не побывал, и что он, всё ещё и несмотря ни на что, любит всем своим сердцем обычную, ничем не особенную меня.

Вот эта загадка из загадок будет мучить меня долгие и долгие годы. Я никак не могла найти ответ на очень простой вопрос: что он увидел во мне? Что? Мне важно было знать это, очень важно для моего внутреннего спокойствия. Понимание могло бы дать мне уверенность и возможность принять себя в его мире, найти в нём своё место, ведь иначе наше чувство, наш союз был обречён. Почему, почему я? Почему из тысяч красавиц, образованных, воспитанных, роскошных, он выбрал меня? Были идеи, но ни одна из них не стала достаточно убедительной, чтобы принести мне покой.

Алекс больше не был со мной груб или резок, не прогонял, и моё чувство к нему, забитое и скомканное в глубинах моей души, многократно растоптанное и искромсанное, исцелялось, росло и разворачивалось с новой силой. Его глаза, больные и голодные, сводили меня с ума. Мне всё время хотелось прикоснуться к нему, обнять его, но я не смела.

Теперь Алекс был другим: он стал старше не только внешне, но и внутренне. Его тело оставалось всё тем же, губы выглядели такими же нежными и влекущими, глаза умными и глубокими, но появилось в нём что-то ещё: нечто неуловимое, но меняющее его так сильно, что обнаружить прежнего Алекса, казалось, было уже практически невозможно. Взгляд его стал теперь совершенно иным: боль отчаяния и безысходности, которую я столько раз видела в его глазах, будто переродилась теперь в тоскливую мудрость, отрешённость, подавленность и отчуждённость, пропитав при этом всё его существо настолько, что места для радости и счастья не осталось нигде, ни в одном уголке его сложной души. Нежность, по-детски живая игривость, жизнерадостность, целеустремлённость и неиссякаемая жажда познания чего-то нового уступили место строгой, грустной и пассивной взрослости. Эти пять лет уничтожили того Алекса, которого я когда-то знала, сделали его совершенно другим, незнакомым.

Четыре дня пролетели быстро, и по их окончании я изменилась сама: иначе расставила приоритеты, пересмотрела ценности.

Мы расстаёмся поздним вечером в понедельник, сидя в машине:

- Можно мне прийти завтра? – спрашиваю.

- Куда?

- К тебе. В больницу.

- Нет.

- Мне всё равно некуда себя деть – я тут одна, никого кроме тебя не знаю.

- Выйди прогуляйся… но только днём и только в окрестностях, далеко не уезжай – ты районов не знаешь, есть и неблагополучные.

- Опасно?

- Не думаю, но всё же одной не стоит…

- Алекс, можно я приду?

- Нет.

- Я ведь за этим сюда и приехала!

Он качает головой:

- Нет.

Мы некоторое время молчим, разглядывая мелкую морось на лобовом стекле машины и отражение в ней жёлтых огней отеля. Мне страшно открыть дверь машины, сделать шаг, за которым неизвестность: как он перенесёт операцию? Выйдет ли из наркоза? А вдруг сейчас - это последний наш разговор? Самый последний шанс увидеть его живым?

- Я желаю тебе удачи на операции! Позвони, как только выйдешь из наркоза, ладно?

- Ладно, - согласно улыбается, – позвоню. А ты возвращайся к семье, хорошо?

- Как только увижу, что ты в порядке, - обещаю, и Алекс улыбается ещё шире.

Но он не звонит ни на следующий день, ни на следующий за следующим. Стены отеля душат меня, и чтобы не сойти с ума, я выхожу в осенний Сиэтл. Бесцельно брожу по улицам, не чувствуя город, не видя его, потому что в мыслях отсчитываю изнуряюще долгие часы ожидания. Жду звонка ещё сутки, но его нет, поэтому решаюсь набрать сама. Отвечает Мария:

- Валерия, спасибо, что звоните. Операция прошла успешно: всё, что нужно было сделать, сделано.

- Как Алекс себя чувствует?

- Неважно. Из наркоза вышел с трудом. Сил у него мало, поэтому медики дают ему снотворное  - он всё время спит.

- Ему разрешено принимать посетителей?

Она вздыхает в трубку и после короткой паузы чертит мои границы:

- Валерия, мы все очень признательны Вам за помощь и, конечно, оплатим все расходы, связанные с Вашим приездом, но не смеем больше Вас задерживать.

- Я бы хотела навестить Алекса, поговорить с ним…, - не сдаюсь.

- Это лишнее. Ещё раз благодарю. Вы можете отправляться к своей семье. О дальнейшем мы позаботимся сами.

Вот так вежливо и настойчиво меня попросили убраться восвояси. Но я не убралась, и на это у меня имелась очень веская причина: всем своим существом я чувствовала, что не сделала что-то очень важное, что главное ещё впереди.

Глава 17. У самого края

Sofia Karlberg Take Me to Church Hozier

Алекс позвонил мне только через два дня:

-  У меня всё хорошо, Лера. Тебе нужно ехать к своим детям... уже много времени прошло.

- Я уеду. Скоро.

- Тебе что-нибудь нужно?

- Ты не хочешь увидеться ещё раз? Попрощаться… не по телефону?

Помолчав, он соглашается.

Спустя три дня я сама приезжаю в дом на берегу и то, что вижу, превращает меня в живую рану: Алекс стал ещё худее, чем прежде. Совершенно бледный, он утратил все свои краски и едва передвигается, каждое движение даётся ему с неимоверным трудом. Никогда я не думала, даже представить себе не могла, что когда-нибудь увижу его настолько слабым.

Самая страшная мысль разъедает моё сердце: вполне очевидно, что операция ему не помогла, он угасает.

Слезы сами собой льются из моих глаз, у меня больше нет власти над ними.

- Теперь ты понимаешь, почему я просил тебя уехать? Тебе больно, и я ничего не могу сделать. И ты навсегда запомнишь  меня таким!

- Какая к чёрту разница! - меня уже душат рыдания, а не слёзы.

- Для меня есть разница!

- А каким бы ты хотел остаться в моей памяти?

- Здоровым, сильным.

- Ты таким и останешься, но не только в моей памяти, ты останешься в этой жизни! Этого не может случиться! Просто не может! Я запрещаю тебе! Запрещаю, слышишь?! Я не позволю! Я не отпускаю тебя! – кричу ему, между всхлипами. - Твоё место здесь!

Но Алекс меня не слышит и не слушает, ему тяжело дышать, и время от времени его душит кашель. В этот момент я ненавижу весь мир, но мой жизненный опыт и знания вызывают в моём мозгу сильнейшие аналитические вихри: наблюдаемые симптомы никак не укладываются в мои скудные познания о лейкозе.

Прощу Алекса позвонить лечащему  врачу, но он отказывается, сославшись на поздний час. И хотя уже действительно до неприличия поздно, я выхватываю у него телефон и нахожу то, что мне нужно.  Отвечает мужской голос, его обладателю, наверное, около сорока лет, и в моей пытливой голове заседает мысль, что врач не самый опытный. Мне легко понимать его английский, потому что говорит он чётко и правильно, тяжелее описать состояние Алекса. Доктор довольно нервно рассказывает, что осматривал непростого пациента при выписке, что Алекс сам настоял на возвращении домой, но, тем не менее, беспокоиться не о чем, нам следует придерживаться назначенного лечения, не паниковать и не беспокоить его без видимой причины:

- Я надеялся, он будет крепче. Для меня самого странно, что он так плохо перенёс операцию. Но, тем не менее, такое состояние нормально для большинства таких пациентов. Лечитесь и завтра приезжайте на перевязку. Сделаем контрольный забор крови,  – и положил трубку.

Я нервничаю. Алекс пытается шутить по поводу моего английского, но у него это плохо получается, и я психую ещё больше. Наконец, он вяло просит меня уехать, потому что уже поздно, и он хочет спать, но мне в этот момент наплевать на его желания. Мой умственный потенциал, весь мой багаж опыта и знаний задействован на полную мощность и напряжённо работает: с ним что-то не так. И мне срочно необходимо выяснить, что именно. Но я не врач, к величайшему сожалению.

Проходит ещё около трёх часов, Алекс всё это время спит, и очень тяжело дышит.  Это его дыхание тревожит меня больше всего, я нервничаю и решаю лечь рядом с ним. Обняв его, сразу же понимаю, что он горячее, чем должен быть. Бужу:

- Мне нужен был термометр, чтобы измерить тебе температуру!

Алекс с трудом, очень большим трудом пытается сообразить, чего я от него хочу, но никак не может, и я понимаю, что его сознание отключается.

Бросаюсь сама шарить по всем бесчисленным шкафам, полным всякой всячины, но в огромном доме нет такой простой и важной вещи, как градусник!

Я возвращаюсь к Алексу и прижимаюсь всем телом: он стал ещё горячее, и мне уже не нужен термометр - я дважды мать и знаю, что у него около 39-ти или выше по шкале Цельсия. Я смотрю американское кино, и потому мне известно, как вызвать помощь. Звоню и слышу свой голос будто со стороны: называю адрес, перечисляю симптомы, говорю им, что Алекс задыхается. Кладу трубку и слушаю, как он кашляет - всё чаще и сильнее. У моего сына астма, и такие хрипы, затруднённое свистящее дыхание мне до боли знакомо. Я знаю, как снять приступ до приезда скорой, но в этом шикарном дворце нет лекарств, таких, какие есть у меня дома. О, если б только я была дома!

Тащу Алекса на террасу, он пытается сопротивляться,  я объясняю, что ему будет там легче дышать до приезда машины emergency.  Он ругает меня за то, что вызвала врачей, наотрез отказывается куда-либо ехать и снова приступообразно кашляет. Успокаиваю его, глажу по голове, ведь я знаю: скоро будет удушье, это вопрос времени. Сейчас всё дело во времени. Главное чтобы нам хватило его до приезда врачей.

И они приехали. Приехали вовремя: к этому моменту Алекс уже почти без сознания. Я не врач, но знаю, что у него пневмония и отёк лёгких.  Знаю, потому что я мать. Среди врачей есть те, кто спасает, но есть и те, кто гробит самых дорогих и близких нам людей из-за своей некомпетентности, невнимательности, безответственности. Я никогда не доверяю им полностью, все назначения детям всегда перепроверяю и консультируюсь у нескольких специалистов.

В машине emergency у Алекса случается приступ удушья, врачи профессионалы, они пытаются спасти его, я знаю, что сейчас его жизнь в их руках, я верю им, хочу верить. Я смотрю на их работу и молюсь, молюсь, молюсь.

Глава 18. Stay

Алекс в искусственной коме. Он лежит в кислородной маске, весь в медицинских трубках, он далеко, но его сердце всё ещё бьётся. Из его лёгких аппарат откачал больше литра жидкости, его руки исколоты.

Врач, с которым я беседовала по телефону, холодно мне сообщает, что из комы Алекса выведут сразу же, как только его лёгкие очистятся и смогут работать. Если это произойдет, конечно. Шансы малы, но есть, участливо добавляет он. Идиот, он не знает, с кем связался: я устраиваю скандал в больнице, мне не впервой. Главврач приезжает ночью, чтобы утихомирить меня, но я чётко даю ему понять, что речь идёт о грубейшей врачебной ошибке: они отправили домой ракового больного с тяжелейшей пневмонией, которую умудрились не заметить при выписке. Они убеждают меня, что действовали в строгом соответствии с протоколами. Конечно! Всё дело в их системе: по протоколу они проверяли всё, что было связано с операцией, но никто и не подумал элементарно прослушать его лёгкие. Субфебрилитет был, да, но это нормально, ведь он послеоперационный больной. Я с трудом осознаю идиотизм ситуации, но, самое главное, врач проигнорировал мой звонок и ту информацию, что я ему дала, а ведь это его работа – принимать меры, если больному хуже. Понимаю, меня с моими знаниями могло и не быть рядом, и Алекс был бы уже мёртв. В их глазах страх - речь идёт не о судебной тяжбе, я сделаю всё, чтобы это дело решилось тюремным сроком.

Приезжает ещё врач. Этот профессионал, он даёт дополнительные инструкции медперсоналу.  Спрашивает, кем я прихожусь больному, отвечаю: единственный близкий человек. Устраивает? Но мне прощают моё хамство: при известных обстоятельствах, я имею на него моральное право.

Меня не пускают в реанимационный зал, но я знаю, что их система допускает присутствие родственников. Напоминаю новому врачу, что если бы не я, Алекс был бы уже в морге, и какая к чёрту разница, если он умирает, как чётко больница соблюдает правила. Он сдаётся.

Три дня. Три дня Алекс в коме. Три дня я живу на стуле у его кровати, считаю его вдохи и выдохи, слушаю ритм биения его сердца. В этом моя жизнь сейчас. В этом мой мир. Господи, как же я люблю его…  Как мне нестерпимо больно, как мне невыносимо плохо...

Перед глазами вспышками проносятся воспоминания встреч, взглядов, событий. Они словно кадры запавшего в душу кино: первый шок от глубины его взгляда, первое касание губ, ладоней, мыслей. Боль расставаний. Магия прожитых дней в Барселоне и Париже, растапливающая нежность ласк.

Я не ждала его, не звала, не искала. Он пришёл сам. Отыскал среди тысяч и позвал с собой.

Он был необычным, непохожим на других: всё лучшее, что может быть в человеке, было собрано в нём одном и возведено в степень совершенства.

Да, он был идеальным, слишком идеальным для меня и не похожим на моего героя, но разворотил мне душу, расковырял панцирь прагматизма и попал в кровь.

Пять лет прошло. Пять.

Пять долгих немых лет, в которых эмоции и чувства парализованы, словно под действием мощного анестетика.

Теперь он болен. Умирает, потому что не нашёл в своей жизни того, что искал. Отрицает мир, разочаровавшись в нём. Отпускает свою жизнь в небытие, хладнокровно наблюдая за её уходом.

Я хочу дотянуться, коснуться его плеча рукой, увидеть, как обернётся, и впервые за все эти годы оденет в свой карий мудрый взгляд. Он умел слушать мои мысли, умел чувствовать меня, так пусть же услышит и, на этот раз, пусть узнает, как мне больно от того, что обманула нас обоих. Я солгала ему. Я солгала себе.

{Rihanna Stay}

Уже утро, только начинает рассветать, начинается новый день.

Я слышу свой голос, он тихо поёт ту самую песню, которую мы пели дуэтом семь лет назад.  И только теперь, только сейчас мне полностью открывается её смысл:

All along it was a fever

A cold sweat hot-headed believer

I threw my hands in the air, said, "Show me something"

He said, "If you dare, come a little closer"

В этой песне целиком наша история, наша жизнь. Каждая её строчка, каждое слово о нас.

It's not much of a life you're living

It's not just something you take it's given

Я  вдруг понимаю, что это особенная песня, он выбрал её задолго до всех этих событий, он знал, чувствовал, что всё так и будет:

The reason I hold on

'cause I need this hole gone

Funny you're the broken one but I'm the only one who needed saving

'Cause when you never see the light it's hard to know which one of us is caving

Теперь только до меня доходит смысл этих слов, виснет кристально чистой слезой прямо передо мной: сломлен и болен он, но спасать нужно меня. Спасать от той постановки, которую ставят в моём театре жизни, спектакля, который разыгрывает для меня  иллюзию главного – любви. Ведь любовь это то и только то, что, в конечном счёте, наполняет смыслом нашу жизнь, делает наш приход в неё цельным явлением. Это любовь к родителям, детям, близким, к мужчине… чужому и такому родному. Мне кажется в этот миг, что в наших венах течёт кровь с одним вкусом, что наши клетки и наши ДНК одного происхождения, что мы части одной души, по ошибке разорванной и поселившейся в разных телах. Мне кажется, будто часть меня борется со смертью в этой больничной кровати, и я приказываю этой части себя победить.

Я пою, я вкладываю всю силу, что у меня есть, в эти слова, и мой, теперь уже громкий, голос мощной волной разливается по комнате:

I want you to staaaaaay…

Я хочу, чтобы ты остался…

Эта песня – моя молитва. Мой голос никогда ещё не был таким красивым и сильным, несмотря на слёзы, умывающие моё лицо. Он льётся и льётся лёгкой волной, очаровывая своим волшебством меня саму. Я вижу за стеклом людей, врачей и пациентов, которые встали со своих постелей раньше обычного в это утро. Кое-кто из них плачет, другие тихо аплодируют -  моя песня тронула их. И мне становится ощутимо легче: ведь они пришли поддержать меня, эти совершенно чужие мне американцы, а мне так это нужно сейчас, потому что совсем уже не осталось сил: я все их растратила на страхи и мольбы.

Алекс  очнулся через  40 минут. Сам. Он пришёл в себя, и смотрит  мне в глаза так осознанно, как никогда. Настолько пронзительно, что моя кожа на затылке, а затем и на спине покрывается мурашками - пугает своей прозрачностью внезапное осознание того, что именно произошло в этой реанимационной палате: Алекс не вышел из комы, он вернулся из другого пространства, я видела по его глазам  -  он был там. Ему известно больше чем мне, он желал этой смерти, не противился ей, а я тащила его, вцепилась мёртвой хваткой и не отпускала. Моя слабость не помешала мне быть самым сильным существом на планете в эти часы. Я не отдала его, и теперь он здесь: он дышит сам, он живёт.  Его карие радужки смотрят в мои, и за них я продала бы душу дьяволу, если б потребовалось.

- Я же тебе говорил, они угробят меня, – пытается шутить и улыбнуться, но его едва слышно.

- Тебе нельзя говорить, береги силы! - меня душат слёзы, и я изо всех сил пытаюсь их остановить, скрыть.

Как? Как случилось, что мы нашли друг друга? Как я могла так ошибиться, как я могла вовремя не понять, что на самом деле он значит для меня, а я для него? Как долго и как жестоко я отталкивала его, он падал, поднимался и пытался снова и снова, а я всё толкала и толкала, пока не оттолкнула окончательно. Навсегда.

Навсегда ли?

Приходит Мария, мы решаем выпить кофе в больничном кафетерии. Я спрашиваю её:

- Почему он здесь один? Где его мать, отец? Где ваши близкие, родные?

- Он не сказал тебе?!

- Нет.

- Вы так долго встречались, и ты не знаешь?!

Достаёт сигарету:

- Выйдем. Мне нужно закурить. Вообще-то, я давно бросила, но в такие моменты без сигареты не обойтись.

{Since Your Love (ft. Brandon Hampton)}

Она затягивается с наслаждением былого курильщики со стажем:

- Кроме меня у него никого нет.  Вся его семья - родители и две сестры, разбились в автокатастрофе. Алекс, самый младший из детей, был в той машине вместе с ними, мать держала его на руках. По официальной версии, она вовремя сообразила, что произойдёт, и каким-то чудом вытолкнула его в открытое окно. Ему было пять...  Машина упала в ущелье, взорвалась, и все они сгорели заживо на его глазах. Алекс молчал почти два года после этого, мы и сейчас никогда об этом не говорим. Это были страшные похороны: у нашей троюродной тётки случился инсульт прямо во время службы. Моя мать вырастила нас обоих, и ей было очень нелегко, не финансово конечно, наша семья всегда была обеспеченной, просто сама она только-только пережила развод с моим отцом. Это было очень тяжёлое время для всех нас, поэтому Алекс - гораздо больше, чем брат, он – больная душа, за которую я в ответе.

Меня сковывает ужас, и кажется, будто я слепну и глохну одновременно. У меня самый настоящий шок от услышанного, я не могу говорить, не могу думать. Это и есть ответ не на один мой вопрос, но на многие: теперь ясно, что делало его таким глубоким и таким умным, и почему он с такой настойчивостью твердил мне о семье. Алекс, как никто другой, знал её  истинную цену, а также тех событий и явлений, которые происходят с нами в жизни: как глупо и бестолково растрачивать её драгоценные мгновения на условности, как недальновидно ограничивать себя рамками, жить в них.

- Так ты не родная ему сестра… - замечаю, просто чтобы что-то сказать и скрыть свой шок.

- Нет. Мы кузены, если по крови. А если по жизни, то я самый родной и близкий ему человек на этой планете. Ну, кроме тебя, конечно! – улыбается  и смотрит на меня с особенным смыслом.

- Мне казалось, ты плохо ко мне относишься, - признаюсь, почувствовав глобальные перемены - мы словно стали с ней ближе.

И Мария поясняет, улыбнувшись:

- Каждая медсестра в этой больнице буквально по кругу рассказывает романтическую балладу о твоей песне, вырвавшей Алекса из костлявых лап смерти. Думаю, эта история навсегда останется притчей этого госпиталя! - расплывается в теплейшей улыбке, а глаза её излучают любовь … ко мне!

Я оглядываюсь по сторонам: действительно, многие люди вокруг меня не только смотрят в мою сторону, но и шепчутся, указывая на меня. В их взглядах доброта и восхищение, благодарность за моё чудо, которое даёт надежду и им тоже...

Глава 19. Сквозь тернии к звёздам

Красота - великий шанс, за это можно только благодарить. К тому же она пройдёт, надо лишь подождать.

Моника Белуччи

{Avril Lavigne - Give You What You Like}

Операция помогла Алексу, но ему требуется дальнейшее лечение. Новый врач, Тони, импозантный итальянец с красивой проседью на висках, назначает химиотерапию и облучение – стандартные методы лечения в таких случаях.

Тони предупреждает меня, что Алекс будет поправляться медленно, поэтому моя задача  помочь ему быстрее окрепнуть, чтобы начать терапию как можно раньше. Тони нас уверяет: Алекса можно вылечить полностью – его рак не агрессивен, нам нужно лишь пройти курс лечения, но в сложившейся ситуации это будет непросто – пневмония серёзно ослабила его организм.

И я со всей ответственностью и всеми своими силами бросаюсь исполнять порученное: отдаю Алексу всю любовь и заботу, какие у меня есть, становлюсь ему не женой, а матерью.

Он восстанавливается действительно очень медленно, но чем дальше, тем увереннее. Через неделю нас уже отпускают домой, Алекс больше не просит меня уехать в отель или ещё куда-нибудь, покорно выполняет всё, что от него требуется, и терпит меня.

Он с трудом передвигается, но упорно отказывается от коляски. Я ввожу ему инъекции лекарств и капельницы - научилась этому быстро, пришлось, потому что Алексу слишком тяжело переносить дорогу в больницу, а жить в ней он отказывается наотрез. Я делаю перевязки - у него на спине есть три небольшие раны: одна прямо на позвоночнике и ещё две – отверстия, через которые аппарат откачивал воду из лёгких. Их нужно обрабатывать перекисью водорода и американской смесью с запахом йода.

Я готовлю ему еду, разбивая в блендере сырые овощи и фрукты строго по инструкции от врача - у Алекса специальная диета для онкобольных. Наш главный овощ  -  брокколи, и  моя задача - постараться, чтобы он съел её как можно больше. Поэтому я изобретаю новые рецепты, где главный ингредиент всё тот же, но разнообразие в приготовлении вносит хоть какую-то привлекательность в питание моего подопечного. Накормить его проблема, очень большая проблема. Он и здоровым не отличался аппетитом, а теперь, во время болезни, питание даётся ему с особенным трудом. Он не капризничает, а действительно не может есть, хоть и старается. Старается не обидеть и поддержать меня, отблагодарить за заботу о нём.

Алекс  большую часть времени спит, а когда не спит, делает всё, что я скажу. Такая  покорность согревает, придаёт сил и уверенности.

Ещё через неделю доктор Тони на контрольном осмотре объявляет нам о начале лечения:

- Валерия, я рассчитывал на вас и не ошибся: результат ваших  стараний превзошёл мои ожидания! И это прекрасно, потому что теперь у нас  больше шансов выйти сухими из воды! Алекс, ты обязан жизнью этой леди!

- Я знаю, – отзывается едва слышно и смотрит в окно, и его словно и нет с нами.

Тони глядит на него с осуждением, не понимая происходящего, но делает своё дело:

- Мы начинаем лечение препаратами химиотерапии и облучение по одному курсу. Я думаю, этого должно хватить. Алекс, придётся туго: тебя будет тошнить, возможна рвота и головные боли.  И конечно, выпадут волосы, но всё это пройдёт сразу после окончания лечения, которое, у меня есть все основания полагать, будет успешным. Вы прошли уже большую часть пути, осталось ещё немного. Я верю в вас! – он улыбается, но только мне.

Я воодушевлена, а Алексу, кажется, всё равно.

{Delta Spirit - "Yamaha"}

С началом лечения он снова начинает терять с таким трудом набранный вес, почти не ест, и его практически постоянно рвёт. Я опять нервничаю и звоню Тони по нескольку раз в день. Но Тони знал, что будет так плохо, и терпеливо отвечает на мои звонки и вопросы: всё дело в перенесённой пневмонии и слабости Алекса. Он пережил то, что не переживает почти никто: онкобольные беспомощны перед пневмонией, она убивает их неумолимо, беспощадно, жестоко.

Спустя месяц после начала лечения Алекс вообще перестаёт принимать любую пищу: всё, что так или иначе в него попадает, тут же или через некоторое время выходит обратно. Он тает на глазах и теряет последние силы, и теперь я боюсь, что он умрёт не от рака, а от истощения.

Тони назначает поддерживающие медикаменты в вену: теперь жизнь в любимом человеке поддерживает глюкоза и синтетические витамины, вводимые внутривенными инфузиями: вместо обедов и завтраков у нас капельницы, и я сижу, всякий раз, рядом, держу его за руку и молюсь, чтобы они дали ему сил, поддержали жизнь, пока этот кошмар не закончится.

У Алекса выпадали волосы, и я сама обрила ему голову, но даже это  его не уродует. Его черты настолько нежные и правильные, что ни бледность, ни лишение волос не способны убить его красоту: теперь она будто острее, чётче. Обнажённая красота - она вся в его глазах, скулах, в контурах сексуальных когда-то губ.

Мы почти не говорим, общаемся взглядами, и они долгие, чувственные, в них больше слов, чем в самих словах. Меня трогает его покорность и отсутствие страха и стыда, которые раньше заставлял прогонять. Алекс смирился и, я думаю, в душе́ он счастлив, что я осталась с ним. Внезапно, как-то совсем уж для себя неожиданно, я осознаю, что кроме меня у него никого и нет. Есть, конечно, Мария, и она довольно часто приезжает, привозит продукты, лекарства, готовую еду для брата, которую он не ест, но должна же она проявлять свою заботу хоть как-то. Однако Маша, как он её называет, не может быть с ним постоянно, как я  - у неё дети, а я своих бросила, именно «Бросила» с большой буквы Б.  Она хорошая мать, а я плохая: у меня в жизни неожиданно появилось нечто более важное, чем мои дети.

Конечно, всё то, что делала я, могла бы выполнять и сиделка, и Мария часто настаивала на этом, но вряд ли профессиональная нянька стала бы кормить Алекса с ложечки, выдумывать разнообразие, чтоб только накормить, обнимать его, когда ему совсем плохо, говорить поддерживающие слова именно тогда, когда они действительно нужны, отдавать ему своё тепло, нежность, силы, быть на страже его жизни, следить за лечением и при каждом ухудшении настойчиво вызванивать доктора, дабы убедиться, что оно укладываются в рамки медицинского понятия «пределы нормы». Как объяснить ей, его двоюродной сестре, что в такие моменты не сиделка нужна  Алексу, а близкий, родной человек, что в болезни, особенно такой жестокой как эта, ему необходимо тепло и забота, поддержка, а не протокольная помощь, строго описанная по пунктам в контракте на оказание услуг.

И я отдавала ему нежность, всю, какая была во мне, а было её много, как выяснилось, очень много. Она копилась долгие годы жизни с нелюбимым мужем, а ведь я не жалела её, просто она никому не была нужна. Теперь в ней купался другой, он утопал в ней, словно в ласковом белом облаке, он исцелялся в моих руках.

Однажды в дождливый вечер Алексу полегчало, тошнота его, наконец, отпустила, и он, ослабленный, лежит в своей спальне на боку, обнажённый по пояс, худой, обритый.  Я впервые набираюсь смелости и укладываюсь рядом, однако не касаюсь его, и мы долго смотрим друг другу в глаза. В его взгляде усталость и что-то необъяснимое, нечто такое, что очень меня трогает, терзает.  Этот момент чётко отпечатывается в моей памяти, потому что наделён особенным для нас смыслом.

Пережитое за последний месяц настолько нас объединило и сблизило, что со мной, запечатанной во многих смыслах личностью, случается неожиданный порыв:  я касаюсь его плеча там, где начинается татуировка, и провожу по ней ладонью. Алекс закрывает глаза и едва улыбается, наслаждаясь моей скупой лаской.

Вот, оказывается, что ему нужно: ласка. Для такой холодной женщины, как я, это открытие. Я придвигаюсь ближе настолько, что могу слышать дыхание и ощущать тепло тела мужчины, которого теперь уже осознанно и отчаянно люблю. Не открывая глаз, он вдруг обнимает меня в таком нежном порыве, что на мои глаза наворачиваются слёзы, и это не жалость или боль, это любовь.

Алекс настолько слаб, что даже в таком трогательном и долгожданном моменте нашей первой за годы нежности не может продержаться дольше десяти минут и скоро засыпает. Я закрываю глаза и присоединяюсь к его дрейфу.

Мы впервые прикоснулись друг к другу в тот вечер, не считая моих манипуляций с инфузиями и перевязками. И именно тогда его измученный, уставший  мозг принял одно очень важное решение.

{R. E. M. - Everybody Hurts (Live at Glastonbury 2003)}

Я понимала, как сильно была нужна ему в то время, и хотя моя миссия порой бывала невыносимой, иногда случались моменты, ценнее которых сложно представить. Это были волнующие чувственные мгновения, многому нас научившие и по-настоящему открывшие друг для друга.

Алекс пытается подняться со своей постели, я спрашиваю:

- Куда ты?

- Хочу душ принять.

- Прости, но объективно в нём нет такой уж необходимости. Ты принимал его вчера, - я стараюсь быть мягкой, но мне сложно.

- Вообще, это нужно делать как минимум дважды в день, – говорит, подняв на меня глаза.

- Конечно. Но не в том состоянии, какое у тебя сейчас. Ты постоянно спишь и не двигаешься, тебе нечего смывать с себя, поверь, всё в порядке.

- Мне правда нужно, -  снова пытается встать, но опять не может, потому что у него головокружения, иногда настолько сильные, что он не может удержаться на ногах.

- Хорошо, хочешь мыться, будешь делать это вместе со мной. Я не желаю повторения прошлого раза! - отрезаю, потому что теряю терпение.

Прошлого раза… а в прошлый раз было всё тоже самое: его упорнейшее желание помыться в душе и его полнейшая неспособность это сделать. Я стараюсь относиться к его желаниям и потребностям с пониманием и уважением и поэтому позволяю уединиться, а сама в это время сижу на нервах и в страхе: как бы он не убился там, в полнейшей самостоятельности.

И вот «в прошлый раз» я сижу и слушаю шум воды уже слишком долго. Не выдерживаю, зову его, ответа нет, и у меня обрывается сердце. Сломя голову бросаюсь в душ, открываю дверь и вижу: он лежит на полу без сознания. Хватаю его голову и бью по щекам, а у самой слёзы, паника и нервы на пределе: я же не знаю, может он и умер уже! Но нет, медленно открывает глаза, пытается сосредоточиться, видит меня, рыдающую и прижимающую его голову к своей груди, и говорит вначале спокойно:

- Всё нормально, просто закружилась голова… - его голос очень мягкий, даже ласковый.

Затем осознаёт всю унизительность ситуации для своего мужского достоинства, да, того самого, которое диктует ему, что «мужчина должен быть сильным и развитым физически, если претендует называться им», и надрывно просит меня:

- Пожалуйста, выйди отсюда…

- Нет! Ни за что я больше не оставлю тебя, мистер самостоятельность! – и я усилием воли сворачиваю свои рыдания, страх понемногу отпускает, ведь он жив, а это главное на сегодня.

Когда-то этот парень носил меня на руках, словно лёгкое воздушное пёрышко, когда-то на его широкой груди я терялась, как маленький беспомощный котёнок, когда-то  он соблазнял меня одним лишь только своим видом, своей улыбкой. А теперь немощен настолько, что не может делать элементарные вещи, не способен помыться, не потеряв при этом сознания, не в состоянии дойти до машины сам, когда мы едем в клинику, не может есть, почти не может одеться, не может мне противостоять и покорно повинуется, чаще всего, но не сейчас. Сейчас он смотрит на меня умоляющим взглядом, полным муки, и снова просит:

- Выйди отсюда, прошу тебя!

И я понимаю, насколько ему это важно.  В эту секунду, в это мгновение ничто его так не ранит, как моё созерцание его бессилия и физического упадка, его слабости и беспомощности.

И я подчиняюсь так же, как когда-то в Париже согласилась на шубу:

- Хорошо, ты сможешь сам подняться? Или мне вначале помочь тебе, потом выйти?

- Я сам…

- Хорошо, я выхожу.

Сразу же отворачиваюсь и поднимаюсь, знаю, он следит за мной, и я нарочно на него не смотрю.

Сижу опять не на кровати, а на нервах, снова боюсь, и тут мне в голову приходит мысль, подхожу к двери:

- Алекс!

- Да?

- Мне можно войти?

- Можно.

Вхожу, он уже поднялся, бёдра завёрнуты в полотенце, тело худое до такой степени, что у меня сжимается сердце - полностью голым я его ещё ни разу не видела, максимум без футболки, но это выглядело не так устрашающе.

- Я знаю, что мы сделаем, - говорю.

- И что же?

- Зачем тебе душ? Пусть это будет ванна! Я помню, ты обожаешь душ, но пусть он временно уступит место ванне – в ней даже круче всё будет, вот увидишь!

-Хорошо. В следующий раз… - наконец,  соглашается.

Поэтому сегодня я набираю ему ванну, вернее это не ванна, а джакузи, настолько большое, что его почти можно назвать мини-бассейном.  Я мудрая женщина: добавляю пену, хоть и помню, ему нельзя сейчас перебарщивать со средствами гигиены, но в данном конкретном случае это необходимость  -  он не стерпит, если я увижу его совсем голым, а мне нужно быть с ним, потому что я элементарно боюсь, в прямом смысле очень сильно опасаюсь оставлять его в воде одного - ещё утонет ненароком.

- Иди, ложись в ванну, я приду и помогу тебе.

- Нет, я сам.

- Там всё в пене.

Он смотрит на меня внимательно, затем соглашается.

{Coldplay – Midnight}

Вхожу, Алекс в джакузи, всё отлично, стоять ему больше не нужно, ванна – та же постель, только с водой.  Сажусь рядом, но так как без дела сидеть я не люблю, беру губку и начинаю тереть его руку. Алекс смотрит на меня, а в глазах боль и грусть, и внезапно я понимаю почему: ровно так же точно я уже однажды его мыла, но тогда он был моложе, здоровее и красивее. Он смеялся и, вымытый, затащил меня в джакузи прямо в одежде, целовал самыми своими жаркими поцелуями, доводил до исступления ласками, и мы занимались любовью нежно, горячо и много раз.

Теперь он другой, я другая, жизнь другая, всё другое.  Тихо, очень медленно и очень ласково я ему говорю:

- Всё пройдёт… всё наладится… вся боль уйдёт и забудется. Ты снова будешь сильным, снова станешь мужественным, самым сильным и самым мужественным из всех, будешь кружить женщинам головы своей красотой. Вот увидишь,  я обещаю тебе, всё так и будет… - мой голос нежен и ласков, он обволакивает, успокаивает.

От этих моих слов происходит нечто необыкновенное: Алекс закрывает глаза и, к моему величайшему удивлению, позволяет мыть себя целиком и наслаждается этим.  Мои руки бросают губку и скользят по его коже, обводя контуры его тела, всё ещё красивого, всё ещё живого. Алекс дышит глубоко, мои ладони на его груди, и я слышу, как часто бьётся его сердце - он счастлив, как ребёнок, в эти мгновения. Да, сейчас он мой ребёнок, но в отличие от детей, которые принимают заботу и ласку как должное, ловят поцелуи и ухаживания на бегу, не отдавая себе отчёта в том, насколько ценно обладание этим сокровищем – заботой любящего человека, Алекс знает ей цену, как никто другой, и впитывает её всем своим существом, ловит мгновения, теряется в них.  Впервые за многие месяцы, а возможно и годы, ему хорошо, действительно очень хорошо, и это завораживает. У меня появляется неудержимое желание залезть к нему и прижаться, но я не решаюсь, ведь неизвестно, как он отреагирует, как воспримет. В этот период жизни я понятия не имею, что у него в голове, он слишком от меня далеко, хоть и близко.

Глава 20. Практичность

{Maxence Cyrin - Where Is My Mind (Pixies Piano Cover)}

В один из холодных октябрьских вечеров приезжает Марк. Он нечастый гость, мужчинам вообще очень тяжело переносить унизительные и болезненные встречи с умирающими, кем все упорно считают Алекса.  Но из всех своих друзей Алекс готов видеть только Марка, они часто говорят по телефону, обсуждают наиболее важные дела,  в основном те, которые решить без мнения или подписи Алекса невозможно.

Теперь только я увидела Марка совсем иначе, нежели он запомнился мне в Париже: серьёзным, ответственным, деловым. Он главный партнёр, заместитель и помощник Алекса в рабочих вопросах и лучший друг в жизни. Но даже этот самый лучший друг долго расспрашивает меня о лечении, о моём собственном самочувствии, о моей семье, о чём угодно, только бы как можно на дольше отсрочить встречу с Алексом, потому что его душераздирающая худоба, бледность и отсутствие волос с непривычки делают Марка совершенно не способным контролировать свои эмоции. А сдерживать их нужно, просто необходимо! Нельзя показывать своей слабостью, как плохи дела, нельзя унижать жалостью, нельзя обижать!

В прошлый раз Марк спустился, рыдая, и в этот раз я стараюсь подготовить его заранее:

- Марк, Алекс похудел ещё больше, но ты не пугайся, это всё временно и скоро пройдёт. Просто он теперь совсем не ест, только капельницы поддерживают в нём жизнь. Но и это не страшно, потому что это не из-за болезни, а из-за облучения и химических лекарств! Как только мы закончим курс, он сразу же начнёт поправляться. И врач говорит, что с каждым днём его организм избавляется от рака всё больше и больше, главное довести это дело до конца.

- Ты знаешь, я боюсь его тревожить, может, пусть он лучше спит, а ты дай ему эти бумаги на подпись, когда он будет в состоянии их подписать, а я завтра заеду, заберу?

- Нет, Марк! Ты должен пойти к нему с широченной улыбкой и, как ни в чём не бывало, сказать, что он выглядит лучше, чем в прошлый раз, что цвет лица живее, и что ты зашиваешься без него и ждёшь на работе! Это ясно тебе?

- Окей, я понял.

- Просто представь его ещё более худым, осознай, смирись, и тогда только иди. И да, не трогай его, я сама разберусь, просто оставь эти бумаги на полу, я потом помогу ему встать, и мы вместе подпишем. Завтра заберёшь. И подумай заранее, о чём будешь с ним говорить, чтобы у него не сложилось впечатление, что ты не видишь смысла в обсуждении чего-либо, как это вышло у вас в прошлый раз! И не смей рыдать, ты же мужчина, в конце концов! Зачем тебе бицепсы, если ты не можешь сдерживать слёзы, когда друг болен и другу нужна поддержка!

Марку надоедают мои нравоучения, он злится на меня, а мне этого только и надо: злой он точно не расплачется там. Мне легче, я вижу Алекса каждый день, он меняется у меня на глазах, но если совсем уж одолевает отчаяние и усталость, я тихо рыдаю в ванной, когда Алекс спит, и к моменту его пробуждения, как правило, уже сияю улыбкой.

{Moby-Live Forever}

Марк спустился скоро, минут через двадцать – ненадолго же его хватило. Предлагаю кофе, на что он отвечает:

- Лучше дай чего-нибудь покрепче!

- Ты же за рулём!

- Я с помощником.

Даю ему бокал и бутылку виски. Себе варю кофе, и мы садимся в мягкие диваны у самой стеклянной стены, ведь вид на море сегодня обворожителен: осеннее небо залито розовым светом, а море шумное, тёмное. Спрашиваю:

- Ну как всё прошло?

- Нормально. Но выглядит он ужасно, сомневаюсь что ты говоришь правду: ему явно недолго осталось. Он хотел встать, но не смог.

- У него просто голова кружится, это пройдёт.

- Нет, у него просто нет уже сил для этого. Он уже практически труп, и от него почти уже ничего не осталось.

- Зачем ты мне всё это говоришь? Ты что думаешь, я здесь как на курорте наивная загораю? Я всё вижу не хуже тебя, и мне невыносимо больно и тошно от всего этого, я дико устала, сама уже похудела килограммов на пять, и дома меня ждут мои дети и муж, между прочим, который может выгнать меня после всего этого! Ты бы не выгнал свою жену, если бы она пропадала месяцами, помогая чужому человеку, да ещё и мужчине?

Я не выдерживаю и рыдаю впервые при живом человеке за последние месяцы. А Марк вдруг говорит:

- Если ты уйдёшь, он точно умрёт, но не от рака, от тоски по тебе. Он любит тебя, всегда любил.

- Но никогда не говорил об этом…

- Не всегда нужно говорить.

- Всегда нужно, Марк, всегда! И я не собираюсь никуда уходить и уезжать, я здесь, чтобы помочь ему одолеть эту болезнь, и мы победим её! Сейчас я выплачусь тебе, а наверх поднимусь с радужной улыбкой и скажу ему, что анализы у него хорошие, что он молодец, что держится хорошо, и что сегодня выглядит лучше, чем вчера, хотя это неправда, и сегодня он выглядит хуже, а завтра, я знаю, будет ещё хуже и послезавтра тоже! И у меня так же есть мои глаза и мозги, как и у тебя, но сейчас главная помощь ему от нас – это вера и поддержка!

- Знаешь, ты невероятная, я бы всё отдал, чтобы меня любила такая девушка, как ты.

- Марк, ты совсем не вовремя это говоришь!

- Как раз вовремя, и у меня есть разговор к тебе.

- Какой?

- Очень серьёзный.

- Я слушаю.

- Неизвестно, чем всё это закончится, но ты уже сделала для моего друга больше, чем кто-либо, чем все его жёны, любовницы, девушки и родственники вместе взятые. Ты оставляешь здесь свои силы, свои годы жизни, и я считаю, тебе нужно поговорить с ним, чтобы он и тебя включил в завещание.

Я настолько ошарашена этим советом, что у меня пропадает дар речи. Придя немного в себя, говорю:

- Знаешь Марк, невероятный ты человек, даришь направо и налево широченные улыбки, но не можешь понять бескорыстную помощь! Обычную помощь и поддержку, которая является священным долгом любого человека, когда тот, кто ему дорог, попал в беду. Вот и Алекс тоже может так никогда и не понять, как сильно обидел меня, оставив вместо себя свою квартиру мне в утешение. Он ведь наверняка до сих пор считает, что совершил правильный, красивый жест, и понятия не имеет, как я рыдала от обиды, и сейчас тоже, чувствую, разрыдаюсь, вспоминая об этом.

- Глупая! Ты не понимаешь: у него очень-очень много денег! Он очень богат, и всё это достанется тем, в итоге, кто этого абсолютно не достоин!

- Зная Алекса, я уверена, что если у него и есть завещание,  то в нём перечислены только те, кто действительно этого достоин. А что касается меня, я тебе попыталась максимально доходчиво объяснить моё отношение к этому вопросу.

- Я вижу доброты в тебе слишком много, а вот практичности ноль. Нужно уметь отключать чувства и эмоции тогда, когда это необходимо. А сейчас это необходимо, поверь, потому что жизнь не заканчивается здесь и сейчас, она будет продолжаться и после его смерти.

- А твоя практичность способна понять, что будет чувствовать настолько серьёзно больной человек, жаждущий жизни, когда его попросят добавить кого-то  в завещание, особенно если этот кто-то вдруг окажется по-настоящему ему дорог, и в такую сложную минуту не верит в жизнь, а верит в силу зелёного американского доллара? Если в нём и жила какая-то надежда, то эта просьба убьёт её окончательно, а вместе с ней умрут и все его шансы выкарабкаться из этого кошмара. Я верю!  Нет, я знаю, что он выздоровеет, иначе просто не может быть! Не может этот мир существовать без него! Он выберется, и будет таким же, как прежде, и станет отбивать у тебя девушек, потому что Алекс всегда был, есть и будет самым красивым на этой Планете! А вы все будете охать, ахать, вздыхать и удивляться, и восклицать, какое же Чудо произошло! Не за деньгами я сюда прилетела через пол Земного шара, а за его жизнью! И знаешь ещё что? Если я берусь за какое-нибудь дело, то обычно довожу его до конца!

Меня уже полностью утопили регулярно сдерживаемые рыдания, провоцируемые созерцанием увядающего Алекса, его унизительной беспомощности, от беспросветного только ухудшения его состояния, хоть Тони и говорит, что пациент понемногу выздоравливает, но на деле всё выглядит так, будто это просто слова, а то, что я все последние месяцы наблюдаю, свидетельствует только об упорном ухудшении, настолько упорном, что в голову крадутся разные мысли, совсем не те, которые должны жить в ней. И вот эта возможность поплакаться кому-то в жилетку очень мне сейчас нужна, и я её не упускаю. Однако же эта самая жилетка не унимается со своей миссией:

- Вот насчёт девушек ты совершенно напрасно так думаешь: мы с Алексом всегда находили общий язык в этом вопросе. И поверь уж кто-кто, а я его внешности никогда не завидовал, мне такое счастье не нужно. Не это в мужчине главное. Но, как я понял, в твоей голове одна только лирика и эмоции, поэтому я завтра заеду за документами и сам с ним поговорю на эту тему.

- Не смей! Я тебе завтра дверь не открою! И вообще ты сюда больше не войдёшь, понял!

- Вот послушай, что я тебе скажу: мне Алекс говорил давно, что ты живёшь в маленьком и старом доме, а мечтаешь о большом и новом. Ты не представляешь, как раздаёт он свои деньги направо и налево, и в каких количествах, дарит каким-то проходимкам квартиры и дома только за то, что в какой-то момент они вовремя приласкали его и пожили с ним. Он совершает иногда настолько бредовые поступки, что я понять не могу, зачем? И вот он умирает, а ты рядом, не помощь твоя важна ему, а присутствие. Но он сейчас едва соображает, даже не узнал меня сегодня. Он самый первый, кто больше всех огорчился бы, если бы посмотрел на всю эту картину трезвыми, здоровыми глазами! Это ему больше нужно, чем тебе, пойми ты, наконец! Ты обижаешься на него за ту квартиру? А ты знаешь, как обидно ему было, когда ты не принимала и возвращала его подарки, а ведь он всего лишь хотел любить тебя и не знал, как тебе это показать, как достучаться до тебя, чтоб ты услышала его, наконец! Вот этот дом, по которому ты сейчас ходишь, он ведь построен был для тебя, а ты даже не захотела на него посмотреть!

Я вижу, что и у Марка глаза увлажнились, но он усилием воли умудряется быстро заглушить эмоции. А я уже буквально в истерике от услышанного говорю:

- А каково, ты думаешь, мне будет тратить его деньги, зная, что его самого уже нет?! Больше совсем нет! Да пусть они сгорят лучше эти его деньги, я не прикоснусь к ним, и так и знай: даже если ты ему скажешь, и он что-то там изменит, я откажусь от всего официально. Так что нет никакого смысла в том, чтобы дёргать его и тревожить с этим идиотским вопросом!

- Хорошо, Лера. Тебе виднее. Не хочешь денег, живи как раньше жила. А другие пусть тратят и наслаждаются сытой и обеспеченной жизнью, подаренной им Алексом, твоим между прочим Алексом. Он был и оставался всегда твоим. Ты иногда бываешь настолько упёртая в своей правильности, что не замечаешь, насколько гигантские глупости совершаешь. Вот я, например, чётко вижу, что ты любишь его, и так же чётко я знаю, что и он все эти годы любил тебя, тогда скажи мне, почему же вы не вместе? Почему не дарите счастье друг другу? Не рожаете совместных красивых детей? Почему живёте каждый своей по-своему убогой жизнью?  А я тебе отвечу: потому что когда-то ты вот точно также  слишком яростно стояла на своём правильном, с твоей точки зрения, решении! Подумай об этом, у тебя сейчас полно времени, чтобы думать, он ведь совсем уже потерял всякие признаки жизни, с ним уже действительно не о чем говорить. Спустись уже с небес и посмотри правде в глаза хотя бы раз в жизни!

- Я уже живу в новом и большом доме, который построили мы с мужем вместе, и всё у меня хорошо и дети красивые. Может я и совершила тогда ошибку,  но у меня были свои причины, тебе их не понять. А сейчас просто не трогай его с этим завещанием, не унижай его, не обижай! Дай людям самим решать такие вопросы. Мне сейчас виднее, а не тебе, что каждому из нас на самом деле нужно.

{Tom Odell - Grow Old with Me}

После ухода Марка я привожу себя в порядок и поднимаюсь к Алексу. Он лежит на животе в своей огромной спальне, одетый в тёплый тёмно-синий батник, на голову накинут капюшон. Спрашиваю:

- Ты зачем оделся? Замёрз? Принести тебе одеяло потеплее?

- Нет, я выходил на террасу подышать.

- В одном только батнике в такой холод? Тебе мало одной пневмонии?

- Я совсем ненадолго выходил.

- Как ты встал, сам?

- Нет, Марк помог.

- Смотри, тут Марк оставил документы, на которых нужна твоя подпись. Давай я помогу тебе сесть, и ты прочти их сейчас, пока не спишь, потому что он завтра за ними заедет, и я не хочу потом специально тебя будить, хорошо?

- Хорошо. Но я всё сделаю сам.

И он действительно поднимается и садится сам, опирается спиной о спинку кровати, берёт документы и начинает читать. Я радуюсь тому, что дела наши не так уж и плохи, как стращал Марк.

Иногда Алекс поднимает на меня глаза и очень странно смотрит, будто что-то хочет сказать, но никак не решается. Я пытаюсь ему помочь:

- Говори! Что ты хочешь мне сказать?

- Я… просто… спасибо, что помогаешь.

- Да не за что, - отвечаю, но чувствую, что он и не это вовсе хотел сказать.

Алекс погружается в долгое чтение, что–то чёркает на бумаге. Внезапно склоняет голову и закрывает глаза рукой. У меня внутри всё обрывается: если у него проблемы со зрением, это может говорить только об одном - метастазах в мозг, и это уже конец.

-Ты плохо видишь, Алекс? - мягко спрашиваю.

- Нет, просто голова кружится, - отвечает он.

Из меня предательски вырывается выдох облегчения, и мы оба понимаем почему - Алекс снова смотрит на меня, и смотреть ему как будто действительно тяжело.

- Давай я почитаю их тебе вслух? А ты потом просто подпишешь?

- Давай.

И я читаю, а он слушает, но не просто слушает, а правит буквально всё, и со всеми его правками я, экономист и финансовый аналитик, полностью согласна: и неустойка слишком высокая, и график оплаты слишком растянут, и пеня не 0,1% должна быть, а 0,01% за каждый день просрочки, согласно общепринятой практике, и так далее и тому подобное. Я правлю и улыбаюсь широко и счастливо, потому что несмотря на болезнь, слабость и бесконечно вводимую в кровь химию, на облучение, невзирая на постоянные обмороки и тошноту, голова его работает превосходно, а это означает, что Тони прав, он живой и здоровый внутри, а тело его ослаблено тяжёлой пневмонией и  агрессивным лечение, но рак ещё не добрался до мозга, а значит, придёт время, и мы победим!

В конце концов, мы пережили лечение, курс был окончен. Алекс едва живой, худой, слабый, почти не передвигался. Он был тихим и практически постоянно спал, но жил. Рвота и тошнота прекратились, теперь ему было нужно  хорошо питаться и крепнуть, и моя задача и проблема – накормить его. Он по-прежнему не может есть, но капельницы Тони запретил, иначе организм разучится питаться самостоятельно.

Я кормлю Алекса с ложечки, как маленького ребёнка, он глотает с трудом, а я целую его, всякий раз, как у него это получится. У него отвращение к любой еде, но всё ещё есть желания, и одно из них – ощущать тепло и вкус моих губ. И он всё время смотрит мне в глаза своим долгим неповторимым  взглядом.

Я устала, дико устала от его болезни, страха, стресса и тревоги. У меня дома дети, мои дети. Соня  ещё очень маленькая и сейчас, в ноябре, она тоже может заболеть, ей нужна мама. Они звонят и зовут меня почти каждый день, меня рвёт на части, и я изо всех сил скрываю это от Алекса, прячусь, чтобы поговорить с детьми, выхожу на террасу или закрываюсь в своей комнате, а потом ещё и в ванной. Мне уже очень нужно домой, муж давно со мной не общается, и на его месте, я бы уже развелась.  Но я не могу, всё ещё не могу оставить Алекса, ибо чётко знаю: он живёт только потому, что я этого хочу. Не будет меня и моих желаний, не будет и его жизни. Я обязана во что бы то ни стало довести это дело до конца!

Медленно, очень медленно, так медленно, что нет никаких сил, но он крепнет. Я заставляю его взвешиваться и считаю граммы. Они растут, очень вяло, но растут. У него начали отрастать волосы, кожа уже не такая бледная, синяки на его шее, запястьях и на сгибах рук от бесконечных  капельниц стали, наконец, понемногу желтеть и исчезать. Мы каждый день гуляем по побережью, сначала совсем близко от дома, затем всё дальше и дальше.  Он оживает у меня на глазах и… расцветает.

На дворе ноябрь, и хотя мы одеваемся как можно теплее, холодные морские ветра всё же простудили его. Алекс снова заболел, и я опять в страхе, отпаиваю его травяным чаем, но риски нам сейчас не нужны, и Тони назначает курс антибиотиков.  Я снова делаю ему инъекции лекарств, он снова почти не ест, и в этот момент мне кажется, что моя изнуряющая миссия уже никогда не закончится, но у судьбы другие планы.

Глава 21. Благодарность

Благодарность забывчивей всего.

Фридрих Шиллер

{ On An On Drifting }

Мы в середине декабря - прошёл почти месяц после окончания лечения. Алекс уже набрал достаточно веса, он водит машину, ест плохо, но достаточно, и я стараюсь контролировать этот процесс. Я всё время слежу за ним, а он покорно повинуется, и эта моя материнская забота о нём, кажется, начинает доставлять ему удовольствие, он не спешит с ней расставаться. Он странный, очень странный, как будто спит всё время, находясь в сознании. Мы практически не разговариваем. Разные мысли роятся в моей голове, всякие, но я не концентрируюсь на них и просто делаю свою работу. Очень непростую работу.

Контрольный осмотр, сканирование и забор крови показывают, что болезнь отступила.

Счастливее меня нет существа во всей Вселенной: наконец, всё позади! Мы сделали это!

Мы только вернулись с прогулки, на которой я впервые снова любовалась им: волосы короткие, но уже очень хорошо отрасли, и Алекс снова становится похож на себя. К худобе я привыкла, а вот без волос, которые он раньше носил достаточно длинными, игривыми крупными локонами, Алекс выглядел совсем иначе, по-своему красиво, но не так привлекательно. Теперь он снова становится собой, сексуальным самцом с лицом Бога.

Эта прогулка не была такой, как все. Все наши совместные гуляния, посиделки и общение – это одно сплошное молчание, беседы взглядами.

Но не сегодня. Сегодня состоялся разговор, отложенный с того самого дня, как у нас был Марк.

Мы стоим рядом у кромки воды, смотрим на море, и вдруг Алекс  неожиданно признаётся:

- Я не хотел тебя обидеть нашей квартирой, прости меня.

Я долго собираюсь с ответом и, наконец, отвечаю:

- Однажды ты назвал при мне Марка придурком, и знаешь, я с тобой совершенно согласна.

- Не злись на него, он ничего мне не говорил.

- В таком случае, откуда вдруг такие внезапные догадки?

- Я слышал ваш разговор.

- Как это слышал?

Алекс молчит, думает, что ответить.

- Что ещё ты успел услышать?

- Всё, о чём вы говорили.

- О, Боже! – я закрываю лицо руками от ужаса… - Зачем?! Зачем? Зачем? Там много было сказано того, чего тебе не нужно было слышать, особенно тогда!

- Ошибаешься. После таких подслушанных разговоров очень широко раскрываются глаза на многие вещи.

- Я думала, воспитанные люди, вроде тебя, никогда не подслушивают! И выходит, ты не был таким уж и бессильным тогда! А ведь не мог и с кровати своей подняться!

- Когда женщина, которая значит для тебя всё, находится наедине с другим мужчиной, силы найдутся на что угодно. Но главное не это.

- А что?

- Я абсолютно согласен с Марком в отношении всего, что он тебе говорил. Но он недооценил мои трезвые и разумные способности: завещание действительно у меня есть, и в нём указаны только самые достойные и дорогие мне люди, и твоё имя там тоже есть, но появилось оно там задолго до моей болезни. И если меня когда-нибудь не станет, я хочу, чтобы ты на самом деле перестала витать в облаках и приняла от меня то, что я хочу тебе дать. Это моя воля и моё желание, отнесись к ним хотя бы просто с уважением и пониманием.

Я не знала, что ему ответить. И мы оба боялись смотреть друг другу в глаза. И вот вернулись с прогулки оба под впечатлением от специфического разговора. Я  прошу Алекса взвеситься, а сама направляюсь на кухню, чтобы готовить ему обед, и, к своему удивлению, обнаруживаю там… Ханну!

- Ты-то как раз мне и нужна! - произносит с ехидной улыбкой. - На ловца и зверь бежит, кажется, так у вас говорят? – в её взгляде вызов.

С чего это она заговорила по-русски?

- Ты не представляешь, как все мы благодарны тебе за Алекса! И ты, наверное, дико устала. Я думаю, мы больше не можем, не имеем права тебя задерживать!

- Думаю, мне всё же стоит побыть ещё какое-то время. Считаю правильным дождаться полного выздоровления.

- Я настаиваю. Он уже достаточно крепок, мы справимся и сами.

Я чищу овощи, ставлю их на плиту - мне нужно сделать из них пюре для Алекса. Молчу, Ханна тоже – кто кого перемолчит. Наконец, её терпение лопается и она взрывается:

- Тебе уже давным-давно пора убраться отсюда! Я его жена, и мне надоело тебя здесь терпеть!

- Терпеть меня?!  - что это со мной, истерично-припадочный смех?  - Да тебя ни разу не было ни здесь, ни в госпитале, нигде! Где ж ты меня терпела?

- Ну да, ты святая, все об этом только и говорят. Чудесное исцеление Алекса под названием «Валерия»!!! Ха-ха! Надеюсь, он хотя бы разок трахнул тебя? В награду, так сказать… ну, в качестве оплаты за труды. Мы ведь с тобой знаем, КАК он это делает! – подмигивает.

Она мне омерзительна, эта Ханна. Злость и обида затмевают мой разум, я подскакиваю к ней, мечтая затолкать в её чёрный рот половую тряпку, но выходит только прошипеть:

- Убирайся вон!

- Боюсь, убраться придётся тебе, ведь хозяйка здесь я, хотя ты, наверное, уже и забыла об этом, правда Алекс? - она смотрит вверх, в сторону лестницы.

Я оборачиваюсь и вижу его там. Он всё слышал, и это ужасно. Мне жутко стыдно за все слова, которые произнесла Ханна, и за то, как смешала меня с дерьмом. Это унизительно, и я всей душой надеюсь, что он скажет или сделает что-нибудь, чтобы проучить её. Он ведь особенный, жутко умный и умеет профессионально решат любые проблемы и конфликты:

{Amber Run - I Found}

- Лера, я думаю, тебе действительно пора уже поехать домой.

Это удар в самое сердце. В самое средоточие моей души.

В эти месяцы я словно скинула перед ним все доспехи и заслоны, а он размахнулся и с силой ударил меня: безоружную, беззащитную, уязвимую, полностью открытую ему. Этот удар подкосил меня, смёл, но не сломал. И хотя слёзы никогда ещё с такой силой меня не душили, никто их не видел, потому что через считанные минуты меня уже не было в доме на берегу, где не я была хозяйкой, но где прошли мои дни, остались мои силы, моё тепло и моя забота о нём.

Через двадцать семь часов я была уже в своём доме. Уехала четвёртого сентября, вернулась восемнадцатого декабря. Почти два с половиной месяца меня не было. Я потратила огромную для нашей семьи сумму, особенно на обратный билет, который купила за час до вылета. Но несмотря на всё, что случилось и чем всё закончилось, я ни секунды не жалела ни тех денег, ни времени, которое не вернуть. Я совершила Поступок. Я разворотила горы, чтобы добиться своего. Невзирая на боль и обиду, я не жалела.

Конец первой книги серии Моногамия

Арты и обычная раздача промокодов на книги автора в группе ВК Моногамия (ссылки в аннотациях).

Инстаграм: victoriasobolev_author